Солнце полуночи полностью

– Нет-нет, ты обещала. Так ты хочешь слушать рассказ или нет?

Ее губы под моим пальцем шевельнулись.

– Сначала ошарашил меня, а теперь ждешь, что я буду молчать?

Я опустил руку ниже, приложил к ее шее сбоку.

– Так тебе не надо дышать?

Я пожал плечами.

– Да, совсем не обязательно. Это лишь привычка.

– И долго ты можешь обходиться… без дыхания?

– Думаю, до бесконечности, но точно не знаю. – Самым долгим периодом без дыхания были для меня несколько дней, проведенные под водой. – Со временем становится немного неуютно, если не чувствуешь запахов.

– Немного неуютно, значит, – повторила она слабым голосом, почти прошептала.

Ее брови сошлись на переносице, глаза прищурились, плечи напряглись. Из разговора, который еще минуту назад так забавлял меня, улетучилось все веселье.

Какие мы все-таки разные. Хотя некогда мы и принадлежали к одному и тому же виду, теперь общими для нас были лишь некоторые несущественные черты. Должно быть, наконец-то Белла ощутила всю тяжесть этих изменений, расстояние, разделяющее нас. Я убрал руку с ее шеи, уронил вдоль тела. От моего чуждого прикосновения пропасть между нами становилась более очевидной.

Я смотрел в ее встревоженное лицо и ждал, что вот-вот увижу на нем подтверждение тому, что очередная истина оказалась перебором. Прошло несколько долгих секунд, напряжение на ее лице постепенно изгладилось. Взгляд сосредоточился на моем лице, в нем возникло беспокойство иного рода.

Без колебаний протянув руку, она приложила пальцы к моей щеке.

– Ну что такое?

Опять она тревожилась за меня. Настолько явно, что я понял: это не тот перебор, которого я опасался.

– Я все жду, когда это наконец произойдет.

Она не поняла:

– Что произойдет?

Я глубоко вздохнул:

– Я же знаю: в какой-то момент то, что я рассказываю тебе, или то, что ты видишь, станет для тебя последней каплей. И тогда ты с криком бросишься прочь. – Я попытался улыбнуться, но получилось неважно. – Останавливать тебя я не стану. Я жду этого, потому что хочу, чтобы ты была в безопасности. И вместе с тем я хочу быть с тобой. Примирить эти два желания невозможно…

Она распрямила плечи и выпятила подбородок.

– Никуда я не убегу, – пообещала она.

При виде такой отваги я невольно улыбнулся.

– Поживем – увидим.

– Ну, продолжай, – попросила она, нахмурившись в ответ на мои сомнения. – Карлайл приплыл во Францию…

Еще секунду я оценивал ее настроение, потом повернулся к картинам. На этот раз я указал на самую заметную из всех, самую яркую и броскую. Она должна была изображать страшный суд, но одна половина мечущихся фигур, казалось, участвует в некой оргии, а другая – в яростном и кровопролитном сражении. Только судьи на мраморных балконах, возвышающихся над этим хаосом, оставались невозмутимыми.

Эта картина была получена в подарок. Карлайл ни за что не выбрал бы такую сам. Но когда Вольтури настояли, чтобы он принял ее в память о времени, проведенном вместе, отказаться он не смог.

Он проникся теплыми чувствами к этой аляповатой работе – и к надменным властителям-вампирам, изображенным на ней, – поэтому повесил ее среди других любимых картин. Ведь, несмотря ни на что, они во многих отношениях проявили к нему удивительную доброту. А Эсме нравился маленький портрет Карлайла, затерянный в хаосе лиц на картине.

Пока я рассказывал о первых годах, проведенных Карлайлом в Европе, Белла разглядывала картину, пыталась понять, что означают изображенные на ней фигуры и буйство красок. Я заметил, что мой голос утратил недавнюю легкость. Думать о стремлении Карлайла подчинить себе собственную природу, стать для человечества благодетелем, а не паразитом, было невозможно, не чувствуя трепета и не сознавая, как грандиозен проделанный им путь.

Я всегда завидовал безупречному умению Карлайла владеть собой, но в то же время считал, что сам я на такое не способен. А теперь я осознал, что выбрал легкий путь, путь наименьшего сопротивления, безмерно восхищаясь Карлайлом, но и не думая прилагать старания, чтобы в большей мере походить на него. Интенсивный курс самоконтроля, который я проходил благодаря Белле, мог бы стать менее напряженным, если бы предыдущие семь десятилетий я совершенствовался усерднее.

Теперь Белла внимательно смотрела на меня. Я постучал по картине пальцем, чтобы вновь привлечь ее внимание к тому, о чем рассказывал.

– Он учился в Италии, когда узнал, что и там есть подобные ему. Они оказались гораздо более цивилизованными и образованными, чем призраки из лондонской клоаки.

Она присмотрелась к месту на картине, которое я указывал, и вдруг удивленно рассмеялась: она узнала Карлайла, несмотря на непривычные одеяния, в которых он был изображен.

– Для Солимены неиссякающим источником вдохновения служили друзья Карлайла. Он часто писал с них богов. Аро, Марк, Кай… – я указывал на каждого, называя их имена. – Ночные покровители искусств.

Она приблизила палец к самому холсту.

– Что с ними стало?