Я проходил через Милуоки, как проходил через Чикаго, Филадельфию, Детройт, Колумбус, Индианаполис, Миннеаполис, Монреаль, Торонто – один город за другим, а потом возвращался, и так раз за разом, впервые в своей жизни вел поистине кочевой образ жизни. Дальше на юг я никогда не заходил – мне хватало ума не охотиться вблизи этого рассадника кошмарных войск новорожденных и дальше на восток не продвигался, так как избегал Карлайла, но в этом случае скорее от стыда, чем из чувства самосохранения. Ни в одном месте я не задерживался дольше чем на несколько дней и ни в коем случае не общался с теми людьми, на которых не охотился. За четыре года я с легкостью научился находить те умы, которые искал. Я знал, где с наибольшей вероятностью найду их, знал, когда они обычно действуют. Меня тревожила легкость, с которой удавалось засечь очередную идеальную жертву: слишком уж много их было.
Вероятно, меланхолия объяснялась в том числе и этой причиной.
Из умов, за которыми я охотился, обычно бывала изгнана вся человеческая жалость – вместе с большинством других эмоций, кроме алчности и вожделения. От умов нормальных, менее опасных окружающих эти отличала холодность и целеустремленность. Само собой, большинству требовалось время, чтобы достичь стадии, когда они начинали воспринимать себя в первую очередь как хищников и только потом – как кого-то еще. Так что жертвы всегда выстраивались вереницей. Я не успевал спасать всех. Мне удавалось спасти лишь очередную.
В поисках подобных умов я, как правило, отключался от всего более человеческого. Но тем вечером в Милуоки, пока я бесшумно передвигался в темноте – неспешным шагом, когда вокруг были свидетели, и бегом, когда их не было, – мысли иного рода привлекли мое внимание.
Они исходили от молодого мужчины, бедного, живущего в трущобах на окраине промышленного района. Его нравственные страдания вторглись в мое сознание, хотя в те времена душевные муки не были редкостью. Но в отличие от других людей, которые мучились, боясь голода, выселения, холода, болезней и множества других бед, этот мужчина боялся самого себя.
«
Этот человек еще ничего не натворил… пока. Он лишь представлял себе то, чего хотел. Только наблюдал за той девчушкой из доходного дома в переулке, но ни разу не заговорил с ней.
Я слегка озадачился. Мне еще ни разу не случалось приговорить к смерти того, чьи руки чисты. Но скорее всего руки этого мужчины недолго остались бы чистыми. А девчушка в его мыслях была совсем ребенком.
Не зная, как быть, я решил ждать. Вдруг он не поддастся искушению.
Но в этом я сомневался. Мои недавние исследования самых основ человеческой натуры почти не оставляли места оптимизму.
В переулке, где он жил, где строения опасно кренились, привалившись одно к другому, был узкий дом с недавно провалившейся крышей. Никто не решался подняться в нем на второй этаж, поэтому там я и спрятался и следующие несколько дней сидел неподвижно и слушал. Изучая умы людей, ютящихся в обветшалых хибарах, вскоре я увидел то же худенькое детское лицо в других, более приличных мыслях. Я отыскал комнату, где эта девочка жила с матерью и двумя старшими братьями, и стал внимательно следить за ней. Это было легко: в свои пять или шесть лет она не уходила далеко от дома. Мать принималась звать ее, стоило девочке скрыться из виду; ее имя было Бетти.
Тот мужчина тоже следил за ней – все время, пока не рыскал по улицам в поисках поденной работы. Однако днем он держался от Бетти на расстоянии. А по ночам подбирался снаружи к ее окну, прятался в тени, пока в комнате горела единственная свеча. Он отметил, в какое время свечу обычно задувают. Выяснил, где спит ребенок – на набитой газетами подушке под открытым окном. Ночами уже холодало, но в перенаселенном доме застаивались неприятные запахи. Поэтому все держали окна распахнутыми.
«
Я все еще ждал – не желал карать, не убедившись прежде в том, что преступление совершено.
Тяжелее всего ему было сознавать, что потом придется убить ее. Эта необходимость внушала ему отвращение, ему не нравилось думать о том,
