Солнце полуночи полностью

К тому времени я уже довольно сильно ощущал жажду, повторение одних и тех же мыслей у него в голове наскучило мне. Но я понимал, что смогу оправдать совершенные мной убийства, только если буду строго следовать установленным мной самим правилам. Наказывать надлежало только виновных, лишь тех, которые, если их пощадить, причинят другим тяжкий вред.

Как ни странно, я был разочарован, когда однажды ночью он явился к тайнику за своими веревками и кляпом. Вопреки всем доводам рассудка я надеялся, что он останется невиновным.

Я последовал за ним к открытому окну, под которым спал ребенок. Он не слышал моих шагов за спиной и не увидел бы меня в тени, если бы обернулся. В голове у него перестали вертеться одни и те же мысли. Он осознал, что мог. Мог сделать то, что намеревался.

Я ждал до тех пор, пока он не просунул руку в окно, не пробежался пальцами по руке девочки, чтобы получше ухватиться за нее…

И тогда я вцепился ему в горло и вспрыгнул вместе с ним на крышу тремя этажами выше, где мы приземлились с гулким грохотом.

Конечно же, его перепугали холодные, как лед, пальцы, обхватившие шею, ошеломил внезапный полет по воздуху, он растерялся, не понимая, что происходит. Но когда я развернул его лицом к себе, каким-то образом догадался. Взглянув на меня, он не увидел человека. Увидел только мои пустые черные глаза, мертвенно-бледную кожу, увидел суд. В своих догадках насчет меня он даже не приблизился к истине, но безошибочно определил, что происходит.

Он понял, что я спас от него ребенка, и испытал облегчение. Таким ожесточенным, бесстрастным и уверенным в себе, как другие, он не был.

«Я этого не сделал», – подумал он, когда я кинулся на него. Он не оправдывался. Просто был рад, что его остановили.

Он стал моей единственной, строго говоря, невинной жертвой, тем, кто не дожил до момента, когда превратился в чудовище. Положить конец его устремлению к злу было правильным, единственно возможным выходом.

Вспоминая их – всех, кого я казнил, – я ничуть не жалел о смерти каждого в отдельности. Без каждого из них мир стал лучше. Но почему-то это все равно не имело значения.

В конечном счете кровь – всего лишь кровь. Она приглушала мою жажду на несколько дней или недель, только и всего. А физическое наслаждение, хоть оно и присутствовало, портили душевные муки. Несмотря на все мое упрямство, приходилось признать истину: без человеческой крови я чувствовал себя счастливее.

Общий счет убийств стал слишком тягостным для меня. Через несколько месяцев после того случая я отказался от своего эгоистичного крестового похода и оставил всякие попытки найти в бойне смысл.

– Но время шло, – продолжил я, гадая, в какой мере интуиция подскажет ей то, чего я недоговорил, – и я сам себе стал казаться монстром. Каким бы оправданным ни казалось мне убийство, за отнятую человеческую жизнь все равно приходилось платить раскаянием. И я вернулся к Карлайлу и Эсме. Они встретили меня с распростертыми объятиями, как блудного сына. Сам-то я думаю, что не заслуживал снисхождения. – Мне вспомнились их объятия, радость в их мыслях, вызванная моим возвращением.

Ее взгляда, обращенного на меня в эту минуту, я тоже не заслуживал. Видимо, мои оправдания все же действовали, какими бы неубедительными ни казались мне самому. Но Белла наверняка уже привыкла оправдывать меня. Я просто представить себе не мог, как иначе она смогла бы терпеть меня рядом.

Мы подошли к последней двери в коридоре.

– Моя комната, – сообщил я, открывая дверь.

И стал ждать ее реакции. Она вновь принялась внимательно оглядываться по сторонам. Оценила вид на реку, множество полок для моей музыки, стереосистему, отсутствие привычной мебели; ее взгляд перескакивал с одной детали на другую. Я задумался, интересно ли ей мое обиталище так же, как мне была интересна ее комната.

Ее взгляд задержался на отделке стен.

– Ради акустики?

Рассмеявшись, я кивнул, потом включил стерео. Несмотря на небольшую громкость, динамики, спрятанные в стенах и потолке, создавали ощущение концертного зала с живыми исполнителями. Она улыбнулась и подошла к ближайшей полке с дисками.

Невероятным казалось видеть ее в комнате, которая почти всегда была приютом уединения. До сих пор мы проводили время вместе в основном в мире людей – в школе, в городе, в доме Беллы, – и я всегда чувствовал себя незваным гостем, тем, кому там не место. Меньше недели назад я ни за что бы не поверил, что она способна чувствовать себя так уютно и непринужденно в самом центре моего мира. И она не была незваной гостьей, здесь ей было самое место. Только сейчас комната обрела завершенный вид.

Вдобавок она очутилась здесь не под каким-нибудь надуманным предлогом. Я не обманывал ее и не заманивал, я признался ей во всех своих грехах. Она знала их все и тем не менее захотела остаться в этой комнате наедине со мной.

– Как ты в них разбираешься? – удивилась она, пытаясь понять, как организована моя коллекция дисков.

Меня так захватило удовольствие видеть ее здесь, что понадобилась секунда, чтобы собраться с мыслями и ответить.