Мучаясь непростым выбором, правозащитник со страхом посмотрел на озеро с мутной зеленой водицей. С одной стороны, сам по себе Клецка был человеком податливым и к тому же очень боялся грозного Царя-борщевика – особенно после того, как тот принялся всерьез рассуждать о демократии. С другой стороны, стойкое неприятие самого явления борщевизма, – внутренний ментор укорял его за каждую мысль, которая могла как-то оправдать дикарей – и ощущение, что все в этом подземелье, да и вообще в Тартарии чуждо, неприятно, запутанно, иррационально, не давало согласиться на сделанное предложение. К тому же, Эдуард Клецка был не настолько глуп, чтобы связывать себя с периферийными движениями на обочине того, что он почитал за общемировой прогресс. Внутренне готовый к капитуляции перед гневом, правозащитник все же робко произнес:
– Я очень польщен вашей милостью, Царь-борщевик. Но мне бы только выбраться отсюда. Какой вам от меня прок? Отпустите, пожалуйста.
– И только?
– Всего-навсего.
– Твой выбор. Насильно держать не буду. Видишь тропу, что по спирали уходит наверх? Она и выведет наружу. Но как бы тебе не разочароваться в выбранном пути.
– Не разочаруюсь! – крикнул правозащитник и тотчас кинулся наверх.
Заручившись доброй волей Царя-борщевика, бросился Эдуард Клецка прочь из жуткого места. Он бежал по узкой тропе, круто уходящей вверх, с прытью, его годам и телосложению обычно несвойственной. Казалось, в правозащитнике проснулся дремавший десятилетиями атлет, и даже вываливающийся животик двигался в такт с остальным телом. Наконец, мужчина нырнул в узкий проход, спрятавшийся под самыми сводами.
– Зря вы уходите! – крикнула ему вдогонку девочка, до сих пор сидевшая на листе Царя-борщевика, но Клецка только отмахнулся.
Единственное, чего хотел измученный правозащитник, это скорее убраться подальше от сырых и темных подземелий, странной девочки и ужасающего Царя-борщевика в привычный мир светлых комнат, начищенных ботинок, постановочных судов и социологических исследований на гранты международных фондов. Туда, где он мог без труда делать себе имя на громких, но ничего не значащих заявлениях, защищая опальных олигархов и представителей недавно выдуманных меньшинств.
На ощупь пробираясь по длинной узкой пещере, что вела из царства хтони наверх, мужчина почувствовал легкое дуновение ветерка, которое принесло вместе с тем запах гари и помоек. От радости он едва не потерял рассудок, вдохнул ароматы полной грудью и стремглав кинулся вперед, в густые предрассветные сумерки. И пусть здесь воняло отходами, но зато все было просто и привычно.
Увы, не все, что кажется обыденным, на деле оказывается таковым. Клецка не сразу осознал, что очутился на склоне, зыбком и довольно крутом. Первые же шаги дались ему с трудом: земля словно уходила из-под ног. Он споткнулся, какое-то время пытался удержать равновесие, медленно сползая по склону, но все же не удержался и кубарем покатился вниз. Оказалось, что пещера вывела правозащитника к подножью очередной свалки, заканчивавшемуся обрывом. А под обрывом – как и по всей Тартарии – бескрайние заросли борщевика. Скользя вниз, мужчина пытался схватиться хоть за что-нибудь, но коварный склон был сыпуч. Так, правозащитнику не удавалось затормозить, но лишь увлечь за собой какую-нибудь рухлядь или пакет с мусором. И перед тем, как рухнуть, беспомощно барахтаясь в лавине отходов, в заросли борщевика, Эдуард Клецка увидел на горизонте красное марево пожаров и черный-черный дым, тянувший свои лапы куда-то к небу. Марево пожаров, которое во тьме вечной ночи заменяло вольным людям рассвет.
К счастью, ночь не может длиться вечно. Должен же однажды наступить день, который сбросит всепожирающие титанические силы в тартарары, установив, наконец, олимпийское царство света. Царство, где свобода будет не формальной, – в лозунгах и декларациях – а настоящей, живой и светлой, такой, которую можно потрогать руками. Царство личности, опирающейся на свою совесть и волю, а не тиранию жадно-прозорливого коллектива под прессом бездушных общественных институтов.
Утром из особняка не вышло ни души. И долго – до самого полудня – все шло как обычно, все шло как заведено. Самосвалы тянулись на свалки, серые люди в серой одежде обыскивали дома неблагонадежных элементов, кислотные билборды зазывали в многоэтажные супермаркеты купить ненужное никому барахло, а люди повиновались всем и всегда, смирно и без лишних вопросов. Но в какой-то момент произошло нечто невообразимое. Внезапно на улице стало светло. Ненадолго. Буквально на десять или пятнадцать минут. Дым над головами рассеялся и ошеломленные жители, тут же высыпавшие на улицу, увидели ослепительно белое солнце и непорочно-чистое голубое небо.
