Понимая всю неординарность ситуации, женщина принялась жаловаться в самые необычные инстанции, нередко мифического или метафизического рода. Писала Галина Андреевна царю Соломону и в орден розенкрейцеров, гегелевскому Мировому духу и трем китам, на которых держатся материки. Написала даже Пушкину, в союз пионеров и на деревню дедушке. Безрезультатно. Отовсюду Чайкиной приходили одни отписки – то она неверно писала имя уполномоченного, то ее перенаправляли в другую структуру. Три кита, на которых когда-то стояло мироздание, как оказалось, убиты браконьерами и ни за что теперь не отвечают. От Пушкина и вовсе пришел издевательски похабный стишок. Хорошо еще, что не додумалась написать Маяковскому или Хармсу. В общем, черный ящик, особняк и сама жизнь словно насмехались над чиновницей.
В конце концов стол оторвался от пола и сделался чем-то вроде спасательного круга, за который держалась Чайкина. Она еще пыталась писать жалобы, но засунуть их в ящик на стене уже не получалось. Течением ее относило то к одной стене, то к другой, а в итоге даже из самого ящика для жалоб хлынула в комнату мерзкая черная жижа. Уже прижатая к потолку, Галина Андреевна возопила к небесам и перед тем как горькая и зловонная вода, разившая всеми тартарскими свалками одновременно, заполнила ее глотку, чиновница Чайкина услышала, как содрогаются стены, и доносится из каждой щелочки злой и грозный смех Серафима Серафимовича Бородина.
Так, в мрачном особняке не осталось ни одной живой души. Лишь правозащитник Эдуард Клецка брел где-то в потемках за километры от места, куда приехал утром прошлого дня. Темный тоннель давно кончился и теперь изрядно уставший мужчина ходил по странным темным помещениям, изнутри похожим на заводские цеха. Правда станков здесь не было. Зато наличествовали остатки расколоченных кроватей и столов, хаотично разбросанные предметы быта. К тому же все было покрыто толстым слоем пыли. Выглядело это так, будто когда-то давно тут прошелся ураган и с тех пор люди покинули злосчастные катакомбы. Местами проходы между помещениями были перекрыты завалами, и часто правозащитнику приходилось искать другой путь.
Надо сказать, что фонарь теперь работал с перебоями и часто мигал, пистолет Клецка где-то потерял, а нож выглядел в лучшем случае нелепой декорацией. Ни теней, ни звука капель, ни шорохов Эдуард Клецка уже не боялся. Внутренние переживания в первый час похода были столь сильны, что теперь мужчина сомневался, сможет ли он после своего приключения испытывать нормальные эмоции. А мысленно уже подыскивал себе психоаналитика и антидепрессанты на случай панических атак. В целом, внутри у него было пусто и глухо.
Так он и бродил. Нырнул в очередной проход, напоминавший вход в шахту, но, пройдя пару десятков шагов, вновь обнаружил непреодолимое препятствие. Вновь завал принуждал повернуть обратно. Клецка тяжело вздохнул и оперся спиной о стену.
– Вряд ли вы здесь пройдете, – раздался тоненький детский голос откуда-то из темноты.
От неожиданности Клецка вздрогнул и резко развернулся. В нескольких метрах от него стояла девочка лет двенадцати с молочно-белой кожей и мятного цвета глазами. Она глядела на него робко и с опаской, нервно теребя подол своего оборванного синего платьица.
– Почти все проходы завалило после взрыва. Знаете, они, – она показала пальцем вверх, – используют такие особые бомбы против катакомб. Внутри все погибает.
– Значит, взрослых тут нет? – только и нашелся спросить Клецка.
– Большинство погибло, а выжившие ушли.
– Как же ты тут выживаешь?
– Человеку, который пришел снаружи, это сложно объяснить. Если ты не выезжал никогда из столицы или из других городов, то никогда не поймешь, как выживают люди вроде нас. Но мне гораздо проще. Я здесь вроде хранительницы.
– Хранительницы чего? – спросил Эдуард.
Девочка не стала отвечать на этот вопрос. Она только пристально, с любопытством посмотрела в лицо Клецке и лукаво улыбнулась.
– Меня зовут… – и девочка выговорила труднопроизносимое слово, по звучанию напоминавшее старославянский язык времен какого-нибудь Аввакума. – Это значит «снова человек».
– Новый человек? – переспросил правозащитник.
– Нет, снова человек.
– Ладно, – Клецке было не до того, чтобы вдаваться в значение имен. – Лучше подскажи мне, как отсюда выбраться, раз все выходы завалены.
– Один все же есть, но с ним не все так просто. Там тоже кое-кто живет. Если хочешь, покажу.
И Клецка с девочкой – явно из борщевичных – отправились прочь от завала. Они прошли через несколько просторных зал, забрались вверх по длинной ржавеющей лестнице, и еще какое-то время петляли по тоннелю с торчащими из бетонных стен арматурами. Наконец, перед путниками замаячил просвет. Девочка радостно рассмеялась и бросилась вперед к тусклому свету, а Клецка остановился в нерешительности. Заряд фонаря почти кончился, а нож мужчина выкинул – иллюзий насчет своих сил он не питал, и считал, что оружие будет лишь провоцировать и нервировать того, к кому его ведут. Вздохнул тяжело, досчитал до пяти и решился, двинулся навстречу судьбе.
