Там, где очутился Эдуард Клецка, не было ни ламп, ни прожекторов, ни факелов. Источником тусклого света оказались многочисленные яркие светлячки – синих, зеленых, красных оттенков – по замысловатым траекториям кружившиеся вокруг. Они плавно двигались по непонятным зигзагам и еле слышно жужжали. Клецка попал в эдакий подземный цирк, карстовую пещеру, напоминавшую огромную воронку, сужающуюся книзу. По краям ее спиралью тянулась узкая тропа, уходящая куда-то вверх, во тьму. А из самого дна воронки, совсем недалеко от места, куда вышел правозащитник, росло оно. Вернее, Оно.
– Ну, здравствуй, Эдуард Клецка! – раздался громоподобный нечеловеческий голос откуда-то сверху.
– Откуда ты знаешь мое имя?
– Так ли важно, откуда знает твое имя тот, кто знает все имена?
– Кто ты? Что ты? – от страха правозащитник упал на пол и отполз за огромный валун, теперь наблюдая говорившего из-за укрытия.
– Так ли важно, во что воплощаться? Но коли тебе угодно, зови меня Царь-борщевик!
То, что предстало перед Эдуардом Клецкой сложно описать словами. Циклопических размеров растение высотой никак не меньше двадцатиэтажного дома. С гигантским стеблем, охватить который не смогли бы и пятеро, и огромными листьями толщиной с человеческую ладонь, которыми Царь-борщевик имел возможность еще и двигать произвольно. Например, девочка, что привела сюда правозащитника, ни капли не испугалась и без тени сомнения запрыгнула на один из листов, который тут же унес ее куда-то наверх. Напрягая глаза, смог Эдуард Клецка рассмотреть и силуэты многочисленных зонтиков, спрятавшихся где-то под сводом пещеры. Рос Царь-борщевик из небольшого озера со светло-зеленой водой.
– Что вы хотите? Плоти моей отведать? – спросил Клецка у гигантского разумного полурастения-полуживотного высоким от волнения голосом.
– Не бойся, Эдуард Клецка. Если бы хотел я тебе навредить, неужто бы ждать стал? При моей-то силушке! Представь на минутку, сколько у меня семян, грозных детишек. Вот я как дуну, как плюну – и зарастет ваша столица вмиг, глазом моргнуть не успеете!
– Чего же ждете, Царь-борщевик?
– Солнышка жду красного. Как же на войну уходить, да на солнышко ясное не взглянуть ни разу? – хохотнул исполин. – Но я тоже хочу задать тебе вопрос, Эдуард Клецка. Не то, чтобы я не знаю на этот вопрос ответ, но я хочу, чтобы ты тоже подумал над этим. Я знаю, ты много печешься об угнетенных, заботишься о правах меньшинств. Но отчего же с таким презрением и равнодушием относишься к тем, кто вырос с тобой на одной почве, а теперь страдает на богом забытых окраинах? Не с твоей ли помощью власть загоняла тех, кто всем сердцем любит солнце и свет, в мрачные подземелья? Ведь это ты кричал, что они – непросвещенное быдло, которому нельзя давать свободу. Что твой народ не такой, каков якобы должен быть и не оправдывает твоих прогрессивных ожиданий.
– Это ложь! – крикнул Клецка возмущенно. – Я всегда ратовал за цивилизованную демократию.
– Демократию, в которой право голоса признается лишь за немощными и беспомощными, инфантильными и трусливыми? За теми, для кого государство служит костылем, заменяющим их отсутствующую волю? Демократия для рабов, посаженных в Паноптикон с роботизированными надзирателями? Такая демократия, которая настанет, когда на всех, кто в нее не вписывается, наденут ошейники и стерилизуют? Твой грех – лицемерие, Эдуард Клецка. Ты защищаешь тех, кого выгодно. И слишком зависим от одобрения, чтобы помогать тем, кто в этом по-настоящему нуждается.
– Я терпим не только к меньшинствам, я защищаю каждого угнетенного, который попадется на моем пути вне зависимости от его пола, нации, вероисповедания и политических взглядов.
– Но коли ты терпим ко всем, может и ко мне, и к борщевичным людям, и к простому тартарскому человеку тоже станешь терпим? Может, перестанешь народ как скотину какую презирать?
– Никогда не презирал и презирать не буду! У меня дед – рабочий, бабка – крестьянка. Я сам из народа!
– Может, и к борщевику ты терпимее станешь?
– Обязательно! – взвизгнул Клецка. – Я давно вам сочувствовал тайно, но репрессивный аппарат так всесилен и страшен, что в Тартарии слова поперек не скажешь! А так я всегда!
– Однако скоро ты осознал свою ошибку! Может, и к нам сразу присоединишься? – засмеялось чудо-растение. – Окунись трижды в водицу, что у моих корней и сделаешься одним из нас. Снизойдет на тебя благодать и не будут отныне страшны ядовитые соки борщевика. Станешь силен и крепок, смел и хитроумен. И не придется тебе идти против совести. Окунись же!
