– В преподавательском крыле есть ещё одна библиотека. Там они хранят по-настоящему ценные книги, которые не предназначены для глаз нежных студентов. Кстати, включая те, которые запрещены Надзором. Те, которые были ещё до него и до Триады.
Я нахмурилась, враждебность сменилась подозрительностью, любопытство разыгралось сильнее.
– А ты откуда знаешь?
– Я много чего знаю, – пожала плечами Анна и подмигнула: – Я же Барнетт.
– Или врёшь.
– Я не один раз пробиралась туда!
– Ну да, конечно, в преподавательское крыло. – Я фыркнула. – В которое горгульи пускают только преподавателей.
– Твоё дело – верить мне или нет, но я всё равно скажу, – Анна прикрыла глаза и театрально приложила ладонь к груди, – чтобы доказать свои добрые намерения. – А потом взяла ручку, которая лежала на полу вместе с моими конспектами, схватила меня за запястье и быстро что-то написала. – Ровно в одиннадцать вечера горгулья на третьем этаже северного коридора северного крыла уходит в обход. Её не будет десять минут. В это время
Я скептически посмотрела на свою ладонь: «Ostende mihi secretum tuum». «Покажи свой секрет»? Как глупо – пароль явно придумывал какой-то пятнадцатилетка.
– Но вернуться получится только в восемь утра, когда горгулья снова уйдёт в обход. – Анна бросила ручку обратно на пол. – Так что используй это время с умом.
– Откуда…
– Об этом тайном ходе знали студенты за сотни лет до нас с тобой. И он такой не один – это же волшебный замок, в конце концов! Я бы пошла с тобой, но ты, скорее всего, пошлёшь меня подальше, поэтому желаю удачи.
Она встала и, махнув мне рукой, скрылась за стеллажами. Я тупо уставилась на свою ладонь. Что это только что было? Выругавшись себе под нос и мысленно послав Анну подальше и поглубже, я вернулась к чтению.
Я ждала Генри на балконе башни Звездочётов. Раньше, как можно догадаться, сидя на этом балконе, ведьмы считали звёзды, надеясь предсказать судьбу. Теперь это было просто ещё одно учебное крыло, которое давно закрыли, превратив в хранилище всякого хлама вроде старых парт, стульев, отживших своё котелков и прочего. О балконе, с которого открывался потрясающий вид на остров, мне рассказала мама. Она проводила на нём немало времени вместе с Мередит Гримм, которая тогда была не грозной мисс и ректором Стоунклада, а такой же студенткой, как моя мама. Они делили на двоих одну комнату и одну любовь к магии. Мама даже отдала мне ключ, который мисс Гримм когда-то стащила у своего отца – тогдашнего ректора.
Если подумать, мисс Гримм была единственным посторонним человеком, который был вхож в наш особняк. Узы, связавшие их с первого дня в академии, казались крепкими, особенными. Мисс Гримм была единственным чужаком, которого мама любила и которому доверилась. Как оказалось – зря. Даже моего отца никто из нашего ковена никогда не видел. Я его не знала, а мама никогда о нём не говорила, если не считать одного раза, когда мне было лет десять. Она тогда присела на корточки, чтобы заглянуть мне в глаза, погладила по макушке и сказала, что это была случайная связь, которая подарила ей сокровище. Впрочем, об отсутствии отца я мало переживала, выросшая среди бесконечных тётушек, дядюшек, братьев и сестёр. К тому же отца мне в каком-то роде заменял дядя Ричард – мамин младший брат. Он научил меня кататься на велосипеде, плавать и водить машину – в целом вполне себе базовый набор стандартного отца. Ему, в отличие от мамы, мисс Гримм никогда не нравилась, возможно, дело отчасти было в том, что её отец исключил его из академии ещё на первом курсе за «радикальные высказывания». Дядя Ричард был хорошим, верил в справедливость. И любил меня, совсем как любил бы отец.
Тучи развеялись, открывая луну. Она осветила лес и клыки гор. Звёзды ярким бисером высыпались на небо. На первом курсе я привела Генри на этот балкон, надеясь впечатлить его видами. На этом же балконе мы впервые поцеловались, а потом устраивали пикники и целовались ещё сотни раз, изучая друг друга и звёздное небо. С тех пор как мы расстались, я на балкон ещё не приходила. Стоять здесь одной было странно. В комнате, заваленной хламом, на одной из парт до сих пор был аккуратно сложен клетчатый плед и стояли покрывшиеся пылью два бокала, которые я умыкнула из столовой. С Генри было хорошо. Часто. Особенно когда мы целовались или занимались сексом – в эти моменты он становился самым чувственным и заботливым парнем на планете. И не болтал глупости – рот его был занят другими, более приятными делами.
