Полные ненависти глаза охотников – Тураах до сих пор содрогалась, вспоминая ночные события. Чем бы закончилось все, не вмешайся Тайах-ойуун? И кузнец. Даже дорога в неведомое, что ждала ее впереди, казалась не столь жуткой.
Внутри все сжалось в болезненный комок. Старый шаман сказал, что они с Табатой не виноваты в случившемся. Но… Ведь это не так! Гибель Чорруна, а может, и трагические события на охоте – все это следствие их с Табатой столкновения.
Тураах всхлипнула.
Поговорить было не с кем. Мать не поймет. Только испугается. Еще раз увидеть страх в ее глазах было бы невыносимо. Пусть найдет утешение в ребенке, что носит под сердцем, в сестре Тураах.
Отец был на дальних выпасах. И хорошо. Тураах сомневалась, что нашла бы в себе силы пережить прощание с ним.
И все же хотелось, чтобы хоть кто-нибудь поддержал, посидел рядом, ободрил. Хотелось уткнуться в чье-нибудь плечо и разрыдаться.
В ночной тишине раздались шаги. Тураах обернулась. «Табата?» – чуть было не сорвалось с губ.
Но приближающаяся фигура была выше и гораздо шире в плечах.
Тимир! Зачем он пришел? Обвинить ее в смерти Чорруна? Отомстить?
Видимо, заметив ее испуг, Тимир остановился и посмотрел в небо.
– Я не виню тебя в смерти мастера. Ни тебя, ни Табату-ойууна. И я знаю, что он вас не винил тоже.
Тураах опустила голову.
– Мастер… беспокоился о тебе, Тураах. Просил присмотреть. Но… все, что я могу, дать тебе это.
Удивленная, Тураах вскинула голову. Тимир протягивал что-то на раскрытой ладони.
– Это хомус. Подарок. Пусть служит тебе его звонкий голос, где бы ты ни оказалась.
– Спасибо.
И Тураах не сдержалась – уткнулась в плечо опешившего Тимира и расплакалась.
Кони были оседланы. Тураах обернулась, последний раз взглянула на разбросанные по берегу юрты, на тихую гладь озера и до черточки знакомые горные хребты на другом берегу. Перевела взгляд на собравшихся. Их было немного. Несколько любопытных старух, утирающая слезы мать да стоящий поодаль Тимир. Кузнец кивнул девочке, подбадривая. Ни Тайаха-ойууна, ни Табаты.
Табата! Тураах до последнего надеялась, что он появится. Надеялась и боялась. Соперничество и смерть людей легли между ними, окончательно разделяя. Но все же кто, как не Табата, смог бы ее понять?
Медлить не имело смысла. Тураах обняла мать, вскочила на свою кобылу и кивнула молчавшему Бэргэну: пора.
Нестройным хором загалдели вороны, гнездящиеся в осиннике недалеко от улуса. Тураах улыбнулась их прощальному стрекоту и посмотрела в небо, где кружила Серобокая. Ворона покидала обжитое гнездо вместе с удаганкой.
Отбрасывая длинные тени, всадники поднялись на холм.
Только не оглядывайся!
Впереди ждали новый улус и новая жизнь.
Скрывшись в тени деревьев, Табата смотрел на всадников.
Его мир рушился. Неведомо куда пропал наставник Тайах. Жеребец, которого Бэргэн оседлал для ойууна, вернулся. Это должно было означать, что Тайах-ойуун добрался до места. Но Табата чувствовал, что все не так просто. Наставник покинул его навсегда.
Теперь уезжала и Тураах.
Подруга. Осколок прежней, беззаботной жизни.
Соперница. Страшное напоминание о жертвах шаманской силы.
Тыгын. Дохсун. Охотники. Дархан Чоррун. Ночью они вставали перед Табатой, с немым укором смотрели на ойууна их остекленевшие глаза.
– Никто, – твердо произнес Табата. – Никто из людей больше не станет жертвой моей неосмотрительности. Моих чувств. Обещаю.
К щеке словно теплыми губами прижались. Тураах открыла глаза – и сразу зажмурилась. Перед внутренним взором заплясали цветные пятна: синие, красные, изжелта-коричневые, – сложились в знакомый узор, такой был над постелью Тураах. Сердце екнуло от предчувствия: зашуршит по дереву папин нож, мама кликнет к столу. Вспорхнешь легко с орона, вдохнешь запах оладий, заглянешь отцу через плечо. Чудо! В его руках из березового полена рождается фигурка лося или медведя. Жаль, что все это – лишь морок. Подкравшийся к лицу луч солнца сыграл с Тураах злую шутку, вернув ее в родную юрту на несколько зим назад.
Теплые воспоминания о доме редко навещали ее, все больше напоминали о прошлом кошмары: рык взбешенной медведицы, остекленевшие глаза Тыгына, искаженные ненавистью лица охотников.
Тураах села. Оглядела свою небольшую урасу. Здесь не было орнаментов и украшений, зато было светло и витал запах сушеных трав. Помимо орона, служившего постелью, вдоль стен было всего три лавки. Две гостевые, одна уставленная туесками и чашками. В правой половине поблескивал металлическими накладками ритуальный наряд удаганки, рядом висел черный бубен. Тураах нечасто снимала его со стены, предпочитая хомус, который всегда носила в кожаном мешочке на шее. У входа прислонились к стене короткий лук и ненужные летом снегоступы. Теперь это – ее дом.
Тураах щедро плеснула масла в зев камелька, благодаря Хозяина огня. Весело заплясали тонкие язычки пламени. Тураах поклонилась очагу, подхватила лук и торбу и переступила порог.
