– Здесь начинается земля Оленя.
– Крарх! – насмешливо отозвалась ворона и, расправив черные крылья, устремилась в глубь леса.
Тураах улыбнулась. Она из рода ворон, а значит, граница, проведенная Оленем, была для нее условной. Небо вне любых границ: вывернись вороной, распахни крылья – и путь открыт.
Там, на земле Оленя, голубое озеро. На его берегу раскинулся улус, хранящий прошлое Тураах. Улус, отвергнувший ее.
И Тураах в нем делать нечего.
Серобокая любопытна. Пусть смотрит. Если увидит необычное, принесет в клюве. Вороны – страшные сплетницы.
Удаганка же повернула обратно. Пора было возвращаться.
Долгожданная вечерняя прохлада мягко пробиралась сквозь кафтан к телу, приятно окутывала, остужала разгоряченную кровь. Сквозь легкую завесу сумерек уже виднелись рыжеватые, ласково светящиеся от растопленных к ночи камельков юрты.
Тураах поправила изрядно пополнившуюся торбу и зашагала бодрее. По бедру стучала увесистая утиная тушка. Натруженные долгим переходом мышцы приятно ныли, усталость звала домой, растопить потухший за день камелек, вытянуть ноги, удобно устроившись на мягкой дохе.
По освещенным бокам юрт метались тени. Тут и там слышались голоса: где-то спокойные, приглушенные, где-то звонкие, полные веселья. Тураах нашла очертания своей маленькой урасы, стоящей в стороне, и с удивлением отметила, что в ней тоже разливается теплый свет.
Уот иччитэ у удаганки сильный, но не настолько, чтобы самостоятельно вспыхнуть жарким пламенем. Значит, у нее гости.
В лицо пахнуло теплом. Тураах переступила порог. Хозяйничавший у камелька Айхал смущенно улыбнулся ей. Невысокий, чуть выше удаганки, жилистый, он смотрел неуверенно, не зная, как она отнесется к своевольному вторжению. Под неуверенностью проступала радость. Улыбнись Тураах, кивни приветливо – и лицо Айхала озарится.
Она сняла торбу, бросила на стол свою добычу, мельком глянув на бережно разложенную на столе заячью тушку. Подарок, значит. Нахмурилась. Уж это точно лишнее, она вполне способна прокормиться сама. Айхал поник. На лицо его, удивительно выразительное, наползла такая тоска, что Тураах не удержалась, прыснула.
Айхал вскинул счастливые глаза и рассмеялся в ответ, безудержно, звонко – по-другому он просто не умел. И тут же заключил Тураах в объятия.
Радость со смеющимся именем Айхал появилась в ее жизни случайно.
Тураах, всегда настороженная и серьезная, сверстников чуралась. Сначала все ее силы уходили на то, чтобы обустроиться и завоевать доверие местных. Не до дружбы было. На игрища и посиделки у костра, излюбленные занятия молодежи, она смотрела насмешливо. Одиночество вошло в привычку.
Но объяснить это молодому улыбчивому охотнику, появившемуся в улусе однажды весной, не получилось.
Айхал, сразу проявивший интерес к нелюдимой Тураах, то и дело вторгался в ее размеренную жизнь. Помогал строиться, выспрашивал обо всем на свете, смешил. И однажды Тураах позволила ему остаться.
Не будь она удаганкой, отношения с Айхалом упали бы на нее страшным позором. Одно дело, когда мужчина пробирается ночью к бездетной вдове Саргылане: об этом судачат за спиной соседки, посмеиваются в усы мужчины, не смея признаться, что и сами бы не прочь, но не осуждают. Другое дело, когда бесстыдство творит незамужняя девушка. Однако положение удаганки заставляло людей на многое закрывать глаза.
Тураах поднялась с орона и выскользнула из юрты под сияющие глаза ночи. Из поношенного, дырявого полотна неба лился свет звезд. Луны не было, но сжимавшая сердце тоска подмывала вскинуть голову и протяжно, по-волчьи, завыть.
Тураах знала: дай она хоть малейший намек, Айхал тут же зашлет сватов. Но это не спасет от одиночества.
Наверное, Тураах его любила, по крайней мере улыбка Айхала, прикосновения его рук раз за разом заставляли ее трепетать. Но уснуть рядом с ним не получалось. Как не получалось ему довериться, впустить в свою жизнь настолько, чтобы делить не только орон да счастье, но и тягучий ужас кошмаров, тревоги и сомнения. Предельно земной, живущий здесь и сейчас, Айхал был слишком далек от причудливого пограничного пространства, в котором Тураах блуждала значительную часть жизни.
Запоздало вспомнилось утреннее решение отослать его прочь. Кольнула совесть. Она терзает и себя, и Айхала. Уж он-то этого точно не заслуживает.
Тураах вглядывалась в ночь и понимала: сил оборвать эти томные, болезненные ночи не было.
Выпроводив Айхала, Тураах попыталась забыться сном, но смутная тревога сосала под ложечкой, вытягивала сон, оставляя сухую усталость. Тураах маялась, принимаясь то за одно, то за другое: дело в руках не горело.
Вконец измучившись, она отправилась искать успокоения на каменистый склон, баюкающий в предрассветной прохладе сосну – шаманское древо Тураах.
Сосна была такая же, как сама Тураах. Неприкаянная.
На верхушке холма рядком стояли стройные сосенки. А ниже, на выступе, цепляясь корнями за осыпающуюся землю, росло дерево удаганки. Мощный красновато-коричневый ствол раздавался на три ветви, причудливо изогнутые, стремящиеся не вверх, а в стороны.
