– Значит, движется в нашу сторону, – Бэргэн задумчиво оглядел расстилающийся под сопкой простор, затем почему-то повернулся на восток, вгляделся в небо. – Посмотри-ка туда, Сэргэх. Что ты видишь?
– Синеет на горизонте, и ветер оттуда. К утру небо заволочет.
– Да, похоже, будет снегопад. Нам это на руку, – он усмехнулся и хлопнул Сэргэха по плечу. – Шуруй-ка за дровами, встанем здесь.
Обернувшись к Тураах, Бэргэн пояснил:
– Время к вечеру, далеко олень не уйдет, а завтра… Если ветер не изменится, погода установится самая лучшая для охоты. Подождем. Нам тоже неплохо было бы набраться сил.
Гладкое покрывало неба нависло низко-низко. Казалось, не поддерживай его острые макушки елей, то упало бы небо вниз, сползло бы с плеч Тураах накидкой.
Оно и упадет – рухнет снегопадом. Вот только накопит бремя до того, что сил не станет держать. Синь вспухнет, и прорвется нарыв густым снежным зарядом.
Лес затаился, ждет.
И Тураах ждет. Крутит беспокойно хомус в пальцах, вслушивается в вязкую тишину.
– Он совсем близко, – шепчет появившийся из ниоткуда Бэргэн, – замер, в такую погоду олени глохнут. Иди прямо, на ту раздвоенную верхушку ели. Мы зайдем с боков, прикроем.
– Где собаки?
– C Cэргэхом, на привязи. Пустим их, если не удастся подойти скрадом.
Удаганка кивает, снимает висящий на плече лук с медной тетивой и успевает окликнуть почти скрывшегося Бэргэна:
– Возьми лук Алтааны. Мне он без надобности, я сумею себя защитить.
– У меня есть оружие, – откликается он, но все же принимает маленький лук из рук Тураах.
Медленно, стараясь не шуметь, удаганка шагает вперед, прямая, как стрела. Низкое небо давит на плечи.
До истины остается несколько десятков шагов.
Кто ты, неведомый зверь? Застрявший в оленьей шкуре Табата-ойуун? Злой дух-увр, несущий в себе память о мучительной смерти?
Надвигается раздвоенная верхушка ели. Стремительно, неизбежно. Тураах дрожит от напряжения, до рези в глазах вглядывается в голубизну снега между деревьями.
Вот он! Коричневый бок виднеется между расступившимися стволами. Тураах делает шаг в сторону, – и вдруг слева раздается оглушительный треск. Удаганка оборачивается на звук и успевает заметить краем глаза сломавшуюся под весом снега ветвь.
Олень вскидывается, срывается с места и в два прыжка исчезает из вида.
Из чащи раздается хлесткий окрик, и лес оглашается дружным лаем.
– Стой на месте! Собаки погонят его на тебя! – бросает ей пробегающий мимо Сэргэх.
Трещит взбудораженная тайга, бьет в уши хрустом подлеска и заливистым лаем. Напряженная, как тетива, натянутая между землей и небом, Тураах вся обращается в слух. Охота отдаляется, затем снова поворачивает в ее сторону.
Ближе, еще ближе. Тураах оборачивается на звук.
На поляну почти за самой ее спиной выскакивает олень, за ним из брызг снега вылетают собаки, окружают с боков. Зверь останавливается, рогами отгоняет кидающихся собак и замечает черную фигуру удаганки.
Олень вскидывается, бьет копытом по снегу. Собаки отскакивают. И что-то неуловимо меняется. Сгущаются тени, становясь фиолетовыми. Странный звук, тонкий и жалобный, оглашает лес. Да это же лайки скулят! Тураах удивленно провожает взглядом поджавших хвосты собак и пропускает миг, когда олень начинает двигаться в ее сторону.
Глаза его наливаются кровью, затем заволакиваются тьмой. Не звериные глаза – две бездонные пропасти.
Олень переставляет длинные ноги, качает рогами, наступая на Тураах. Спину обдает холодом. Разве оленя загнали собаки? Это она – загнанная дичь. Кровь стучит в висках: беги, беги отсюда как можно дальше!
Тураах вскидывает руку в охранном жесте и с усилием делает шаг вперед, ныряет в две черные бездны.
Кто ты? Что ты?
Сладковатый смрад разлагающейся плоти и тьма. Хоть глаз выколи.
– Табата! – глухо, словно темень впитывает голос. Гасит слова, не давая пробиться… хоть куда-нибудь…
И взгляд. Буравит спину. Чудится: у его обладателя хищный оскал.
Смотрит. Смотрит. Смо-о-отрит.
– Покажись! – не выдерживает Тураах, бросает в черноту грозный окрик.
Не Табата это. Другой. Сильный. Древний.
Опасный.
Сердце болезненно замирает: ударит. Сейчас!
Круто развернувшись, удаганка очерчивает рукой защитный круг. Бам! – тяжелое, словно молот. Ноги подкашиваются, Тураах падает на колени.
Угадала. Животное чутье подсказало Тураах направление удара. Но иллюзий она не строит: повезло. Просто повезло.
Она не видит. Не слышит. Кругом только тьма и ужас. И невыносимый смрад, до подкатывающей к горлу тошноты.
Соберись! Соберись, крылатая! Пропустишь следующий удар…
– Уходи, – едва слышно шелестит из мрака. – Уходи.
Его голос! Табаты! Вот только откуда?
И вдруг тьма раскалывается жутким воплем, бьется, рычит. Зажать уши, скорее. Почему не бьет? Тураах находит ответ: да оно же пытается выгнать не ее, пришелицу, его – Табату! Заглушить едва слышный голос.
– Табата-а-а-а! – отчаянно, стараясь перекричать безумный звериный вой.
