Из груди рвется клекот, руки покрываются перьями, превращаясь в крылья, и вот срывается в небо еще одна черная птица, присоединяясь к вороньему хороводу.
– Спи, – шепчет Табата открывшей глаза Алтаане. – Все хорошо, это вороньи похороны.
Деревня полнится слухами. У проруби на озере, заменяющей промерзший колодец, в каждой юрте обсуждают возвращение Табаты-ойууна. Слухи, и без того далекие от правды, обрастают домыслами, катятся по улусу снежным комом.
Таинственное исчезновение и не менее удивительное возвращение шамана больше похоже на одно из сказаний олонхо, и исход у него под стать: как только сойдет снег, Табата и Алтаана сыграют свадьбу.
– Как же так, – спросит кто-нибудь, – они же из одного улуса, из одного рода?
Зашикают на глупца со всех сторон: все знают, что Алтаана долгое время пробыла пленницей в Нижнем мире. Своя, да не совсем. Значит, можно.
А если у кого-то еще остались сомнения, Табата на то и ойуун, чтобы найти решение. Попробуйте суньтесь к шаману с вопросами!
Волнует людей чужая история, будоражит воображение, пересказанная сотни раз, превращается в сказку. И только близкие знают, что история не заканчивается счастливым свадебным пиром. Она продолжается: саднит разбитым сердцем, болью отдается в израненной руке, кошмарным сном возвращается перед рассветом и воскрешается желтым проблеском в глазах любимого.
И долго еще вернувшимся учиться с этим жить. Быть может, до самой смерти.
Тимир смотрел на Тураах, стоящую у жаркого камелька. Тонкие пальцы ловко сплетали черные пряди в тугую косу. По правому плечу рассыпались слюдяным водопадом еще не стянутые в жгут, распущенные волосы. Вырисовывался плавный изгиб бедер сквозь тонкую рубаху.
Домой, в юрту семьи, Тураах так и не вернулась. Нарушая все законы, она осталась у Тимира в его небольшом доме у кузни. Дюжие подмастерья, то и дело встречающие Тураах во дворе, краснели и съеживались под взглядом черных глаз удаганки. Тураах ласково просила то воды натаскать, то дров принести. И звонко хохотала, когда сильные парни, большинству из которых она была едва по плечо, бросались выполнять ее поручения.
И все же Тимир чувствовал: это лишь игра. В его доме Тураах не на своем месте. Все чаще она задумчиво смотрела в сторону леса, все чаще подолгу молчала.
Табата вернулся. Это его улус, его народ. Сила Тураах здесь не нужна.
Еще немного, и заговорит Тураах о том, что ей пора уходить. Возвращаться туда, где ждут задержавшуюся удаганку люди, заботу о которых она считает своим долгом. Да и заговорит ли? Или просто исчезнет однажды утром, оставив после себя запах трав да дыру в сердце Тимира?
Тимир перевел взгляд на правую руку, отмеченную черным огнем Умуна. Попробовал сжать пальцы в кулак, но лишь болезненно поморщился.
Он давно понял, что не хочет отпускать Тураах.
Осталось только решить вопрос с кузней.
Ночь скрипела зубами, стонала, наваливаясь ужасом. Не понимая, что за странное чувство сдавило ей грудь, Алтаана села на ороне и огляделась.
Табата. Сидит на полу, раскачивается мерно, стараясь унять сотрясающую его дрожь.
Алтаана вскрикнула, слетела с постели встревоженной птицей. Упала на колени, заглядывая в побелевшее лицо Табаты.
Желтизна. Знакомая и страшная желтизна притаилась в глубине его карих глаз. Так глубоко, что незнающий не заметит.
Алтаана обхватила тонкими руками его плечи. Прижалась всем телом к усыпанному каплями холодного пота Табате.
– Ничего, ничего… Я рядом. Я не отдам тебя Неведомому снова, – шептала она, перебирая пальцами его отросшие волосы, в которых раньше времени появились белые нити. – Мы справимся. Со всем справимся.
– Справимся, вместе мы справимся, – слабо улыбнулся Табата, постепенно возвращаясь из тьмы. – Я люблю тебя, Алтаана.
– Подожди, Суодолбы, – Тимир отбросил молот, с недовольством глядя на испорченную заготовку для ножа. – Разговор к тебе есть.
Полуабаас задержался.
– Ты сильный, и руки откуда надо растут, – продолжил Тимир, оглядывая черную, скукоженную кисть правой руки. – По душе ли тебе в кузне?
– По душе… Да только… Уходить я думал, Тимир. Не стану своим у вас, надоело.
– Попридержи коней, привыкнут люди понемногу. Особенно если встанешь у горна вместо меня, делом докажешь, что есть тебе место среди людей.
– А ты что же? Сложить молот решил, кузнец?
– Какой же я теперь кузнец? – горько усмехнулся Тимир. – Видишь культяпку? А левой вон оно как: силы полно, да ножа путного выковать не выходит.
– Может, и прав ты, Тимир: пообвыкнут люди, присмотрятся. Только… не в этом дело, – неохотно сознался Суодолбы.
– Я знаю, что тебя гонит. Сам напоролся однажды, да ты и так знаешь. Не торопись, подумай над моими словами. Да приглядись: есть и другие девушки. Вдруг в глазах какой заблестит любовь? Или уже заблестела, да ты проморгал, – Тимир подмигнул полуабаасу, словно знал что-то, да прямо говорить не хотел.
– Ладно, не работник я нынче, а нож сделать надо. Вставай-ка к горну.
Суодолбы смотрел в широкую спину покидающего кузню Тимира, задумчиво почесывая волосатую грудь.
Что кузнец имел в виду, хотелось бы знать?
