Зверь смотрит вдаль и, забыв о Тураах и Тимире, устремляется через замерзшую реку туда, где на фоне пылающего красным неба еще видна фигура удаляющегося Суодолбы.
Тимир бросает взгляд на Тураах. Без сознания, но грудь мерно вздымается. И только тогда он падает на красно-черный снег, позволяя боли захватить себя целиком.
Распахнутые глаза заливает кровь. Тураах моргает и понимает, что кровь не ее. Вообще не кровь. Это растекается алыми потоками по небу раненое солнце.
Она прислушивается к ощущениям. Цела. Царапина на руке не в счет. Но почему же тогда так больно? Будто вырвали из души кусок, оставив сосущую пустоту на месте чего-то важного.
Кого-то важного.
Тураах отказывается верить.
Нет, нет, нет, этого не может быть!
Удаганка знает, где Серобокая. Даже не слыша ее голоса в своем сознании. Непривычная тишина наваливается, подминает под себя. Вместо нити, связывающей их с Серобокой, кажется, всю жизнь, пустота. Тураах переворачивается на живот и находит взглядом черно-серое тельце на снегу.
Крылья вороны расправлены: даже погибшая, она продолжает свой полет.
Тураах хватает ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, пока горе не выливается в крик.
Боль течет из нее сквозь побелевшие от холода губы. Тураах кричит долго, горло перехватывает, сжимает подступающим плачем. Она падает на снег, прижимает мокрую щеку к его холодной, шершавой поверхности и замечает лежащего рядом Тимира.
– Тимир? – испуг. В ее голосе такой испуг, что Тимир находит в себе силы не только открыть глаза, но и даже улыбнуться уголками губ.
Она склоняется над ним, растрепанные косы падают на грудь кузнеца.
– Тураах…
Ее лицо мокро от слез, а в темных глазах боль. Она замечает все еще дымящуюся, безжизненно-черную руку Тимира и судорожно сгребает снег ладонями, чтобы остудить ожог.
– Сейчас-сейчас, подожди.
– Не надо, не надо, послушай, – Когда Тураах притрагивается к его коже, Тимир дергается. Нужно сказать ей. – Да послушай же, Тураах! Я видел его!
– Конечно, видел, – все еще не понимая, соглашается Тураах. Ей кажется, что он бредит. – Сейчас я сниму боль, успокойся.
– Я видел Табату! Он жив, и он борется. Слышишь?! – Ладони Тураах застывают на полпути, так и не коснувшись израненной плоти. – Он ушел туда, за Суодолбы. Но… Табате нужна помощь, он не справится один. Иди. Со мной все будет хорошо.
Тураах смотрит Тимиру в глаза и кивает.
Со стороны склона раздается окрик. Тураах оборачивается.
– Я ранил его! – кричит Сэргэх. – Не сильно, но ранил! Я уверен!
– Позаботьтесь о Тимире! – бросает Тураах, обрадованная, что кузнец не останется здесь один. – И… о ней, о Серобокой. Мне нужно догнать Табату.
Суодолбы оглянулся. Меж пылающим небом и блеском льда, отражающим на холодной поверхности небесный огонь, несся олень, поймав в силки рогов алый кругляш солнца.
Суодолбы выругался, перехватил бесчувственную Алтаану и прибавил ходу. Оторваться не получится, но хоть встретить врага на твердой земле, а не на скользком льду. До противоположного берега, пологого и ощетинившегося лесом, оставалось немного.
Хрупкая Алтаана была ношей почти невесомой, но израненная тьмой спина горела, раны подтачивали силы полуабааса, замедляя его бег. И все же мрачная решимость не покидала Суодолбы: пока он жив, Неведомый не получит Алтаану.
Снег захрустел под ногами. Суодолбы ступил на берег и снова оглянулся. Олень приближался. За спиной зверя по пылающему льду двигалась черная точка. Или показалось?
Окинув взглядом берег, Суодолбы приметил разлапистую сосенку на каменистом выступе и двинулся к ней. Будет лесная красавица оберегать Алтаану.
Снег оказался глубже, чем он предполагал. Провалившись выше колена на первом же шаге, полуабаас понял, что добраться до сосенки не успевает. Громовые удары копыт бились за спиной, нарастая. Земля дрожала, норовя выскользнуть из-под ног. Суодолбы шагнул назад, выбираясь из снежного плена.
Значит, здесь.
Лед жалобно затрещал под мощным двойным ударом. Суодолбы развернулся.
Сам человек лишь наполовину, он всякое видел в Нижнем мире, но стоящее у самой кромки льда существо даже ему казалось невообразимым. Шерсть на теле оленя слиплась от крови и торчала колтунами, среди которых тут и там копошились смрадные щупальца тьмы. Семь костяных отростков венчали его голову могучей короной, но морда у существа была не оленья. И даже не волчья, как это было там, на противоположном берегу. На Суодолбы смотрело жуткое смешение благородного оленя с волчьим оскалом и почти человеческими глазами. Черты существа текли, то заостряясь волчьей мордой, то вновь уподобляясь лицу.
Суодолбы, как завороженный, следил за этими изменениями. В очередной раз оскал поплыл, исчезая, и зверь прорычал:
– Отдай, абаас! – Суодолбы вздрогнул, различив людскую речь. Нахмурился, отрицательно покачал головой. Зверь взревел дико и ударил копытом.
Покоящаяся в руках полуабааса Алтаана вдруг шевельнулась, выдохнула едва слышно.
– Табата, – произнесенное ей имя резануло Суодолбы по самому сердцу. Больнее, чем огонь, терзавший его спину. Больнее, чем все, что полуабаас испытывал за свою жизнь.
