– Табата! – янтарные глаза распахнулись, Алтаана взглянула в окаменевшее лицо Суодолбы, перевела взгляд на рогатое существо с человечьими глазами и волчьим оскалом и потянулась к нему. – Пусти, Суодолбы!
Алтаана не кричала, не требовала, она просила. Так просят, уже зная, что ответ будет утвердительным.
Сердце полуабааса дало трещину: все напрасно. Что бы он ни сделал для Алтааны, как бы ее ни оберегал, она любит этого слабака-ойууна, едва не погубившего ее. Дважды. Трижды. Сколько бы раз Табата ни поставил ее жизнь под угрозу, Алтаана будет любить его.
Что же тогда остается Суодолбы?
Бережно спустив Алтаану на землю, он поддержал ее, давая возможность привыкнуть, устоять на ослабевших ногах. Глаз со зверя Суодолбы по-прежнему не спускал, но тот не двигался, только беспрестанно меняющиеся черты зверя говорили о том, какая внутренняя борьба кипела внутри него.
Благодарно сжав руку Суодолбы, Алтаана шагнула вперед.
Снова этот кошмар! Снова хрупкая девушка против Неведомого.
Но теперь Суодолбы будет рядом. Он шагнул за Алтааной так, чтобы видеть зверя и мгновенно подхватить ее в случае опасности.
Алтаана шла молча, не отводя взгляда от существа. Суодолбы чувствовал себя рядом с ней трусом: он вздрагивал каждый раз, когда плети тьмы на шкуре зверя хищно ощетинивались, а карие глаза подергивались желтизной.
Но Табата держался, не позволяя злу в своей душе взять верх. Надолго ли его хватит?
Вдруг какой-то низкий, нежно рокочущий звук разлился над рекой, исподволь вплелся в застывший в ожидании мир.
Зверь переступил тревожно, застриг ушами и замер, вслушиваясь. Черные щупальца безвольно обвисли. Мелодия тянулась, успокаивая.
Что происходит?
Полуабаас отвел взгляд от зверя, ища источник звука. За спиной оленя в кроваво-красном мареве заката стояла удаганка. Под ее плавно двигающимися пальцами сновал язычок хомуса. Поймав взгляд Суодолбы, Тураах кивнула и прикрыла глаза.
Алтаана сделала еще один плавный шаг и замерла напротив зверя. Суодолбы не мог видеть, но ему показалось, что она улыбается.
Кромешный мрак поредел, пропуская в себя мягкий янтарный свет. Сначала слабый, он набирал силу постепенно, как набирают ее плоды рябины, рдея под лучами летнего солнца. Из теплого сияния возникла девушка с едва достающими до плеч медными прядями.
Умун взревел, устремился вперед.
– Не тронь ее! – раздался уверенный, властный голос Табаты. Смердящая тьма наткнулась на волю ойууна, как на стену. Схлынула, не достигнув границы света.
Умун зарычал, давясь ненавистью и бессилием.
– Ты никого больше не тронешь, Неведомый! – зазвенел другой голос. Из тьмы выступила черноглазая удаганка, встала слева от Алтааны. За спиной Тураах покоились два черных крыла.
– Нет больше твоей власти надо мной! – исхудавший, бледный, Табата оборотился к едва различимой во тьме волчьей морде Умуна. Голову ойууна венчала корона из семи оленьих рогов, украшенных серебряными бубенцами.
Трое против Умуна – не живого и не мертвеца. Не слишком ли мало?
– Глупец! – визгливо заскрежетал Неведомый, сверкая желтыми глазами. Он смотрел только на ойууна, слабое звено этой цепи. – Тебе не прогнать меня! Загляни в себя, на самые задворки своей души. Слишком долго уживались мы под одной шкурой: щупальца тьмы укоренились в тебе, срослись с тобой, шаман! Я – это ты, твоя зависть, твоя ненависть, твои страх и бессилие. Ты не сможешь вырвать кусок самого себя!
Табата побелел, признавая правоту Неведомого. Нерешительность заплясала в его глазах.
– Ну и что? – бросила во тьму Алтаана. Она нащупала руку Табаты, сплела свои пальцы с его. – Зависть, отчаяние, злость, даже ненависть – все это не чуждо никому из людей! Но им противостоят добро, сострадание, любовь, и в Табате они сильнее тьмы! Если когда-нибудь, хоть на миг, тебе, Табата, почудится, что это не так, посмотри в мои глаза, они подскажут.
Табата благодарно сжал ее тонкие пальцы. Уверенность вернулась к нему. Ойуун шагнул вперед. Алтаана и Тураах шагнули следом.
Прости меня, Табата! Прости за все.
Не я вмешалась в ту охоту, но… я виновата. Я чувствовала недоброе, но не предупредила, понадеялась на свою силу.
