Словно к развлечению Френсиса, единственными не узнавшими Ричарда этой ночью оказались стражники, сразу же остановившие парней для недружелюбного допроса, ибо те гуляли в час, когда все добропорядочные люди сидят у своих очагов. Но, прежде чем они сумели ответить на все интересующие хранителей правопорядка вопросы, к ним поспешил третий человек, пихающий раздраженных коллег в сторону для сообщения шепотом чего-то важного, в чем Френсис ясно уловил только одно слово, повторяющееся и откликающееся с растущим ужасом, - имя Глостера. После этого юноши внезапно оказались освобождены, чтобы продолжить свой путь со звучащими в спину извинениями, рассыпающимися по улице вдоль всего их маршрута.
Инцидент вынудил Ричарда признать поражение, и, менее чем через полчаса после вечернего благовеста колоколов собора святого Михаила, они повернули вниз по Конинг стрит и возвратились к монастырю, протянувшемуся от старой Конинг-стрит к реке. Движение друзей было медленным, потому что в Йорке не существовало обыкновения требовать освещения улиц, как в Лондоне, и единственный свет исходил от серебрящегося полумесяца и фонаря, висевшего на восьмиугольной фонарной башне церкви Всех Святых. Френсис подозревал, что медлительность шагов Ричарда связывалась не только с темнотой. Он считал, что друг неохотно взваливал на себя взрослые обязанности, ожидавшие его по возвращении в монастырь.
Как бы ни было поздно, люди все еще надеялись на появление Ричарда в жилище священника, рассчитывая на прием, пусть и краткий юного герцога. Ричард оказался вынужден уделить несколько минут Роберту Анмасу, городскому шерифу, доставившему послание от лорда-мэра Холбека, но остальные, твердо сообщил Глостер, должны будут вернуться утром.
Френсис, извертясь на заднем плане, скоро утомился и выскользнул ждать Ричарда в комнату, находящуюся поодаль и предназначенную для герцога на время его пребывания в Йорке.
Комната отличалась опрятностью, даже аскетичностью, неся на себе некоторые черты личности нынешнего постояльца. Френсис точно так ее себе и представлял, давно зная о потребности друга путешествовать налегке. На длинном столе на распорках лежали книги, бумаги, отточенные перья, соседствуя с серебряной чернильницей, свечами и подробной большой картой находящейся на границе шотландской области, забрызганной воском и покрытой загадочными каракулями, ни о чем гостю не говорящими. Стопка документов аккуратно возвышалась в углу, в надежде на резолюцию Ричарда, другие бумаги, уже подписанные, лежали, готовые к отправке. Френсис бегло взглянул на косой прочерк 'Глостер', начертанный через верхнее письмо, с интересом отметив, что оно предназначалось Джону Невиллу, маркизу Монтегю.
Не в силах остановиться, молодой человек просмотрел корешки книг, стратегически выставленных для удержания развернутого положения карты: 'Трактат о войне', 'Часослов', 'Искусство соколиной охоты'. Облокотившись о стол, Френсис почувствовал внезапное надавливание на подколенную яму и наклонился, чтобы обнаружить присутствие огромного черного волкодава. Мощный пес с достоинством принял ласку юноши, словно они занимали одинаковое общественное положение, чем немало того позабавил, и устроился у его ног, когда Френсис сел на кровать.
Окованный металлом сундук располагался для удобства у кровати и служил подставкой для внушительной восковой свечи и книги, переплетенной в марокканскую кожу. Уступив импульсу любопытства, Френсис взял книгу в руки. Бросив взгляд на корешок, он не удивился, увидев, что это трактат по истории, - 'Хроника' Фруассара, - у Ричарда был дисциплинированный и практический склад ума, но юноша изумился, обнаружив, что томик тщательно изучен. Френсис задавал себе вопрос, как его друг ухитрился найти время для чтения.
Он начал праздно перелистывать страницы, остановившись на кратком посвящении на фронтисписе, и совершил следующее открытие, - книга была одолжена у Джона Невилла. Для Френсиса не было новостью доказательство их близости, он знал, как глубоко Ричард любил брата Невилла, оставшегося верным Эдварду. Юный Ловелл поймал себя на размышлении, когда Дикон в прошлый раз виделся с Джонни. Он также задумался, с большой долей сочувствия, на что похоже ожидание вторжения французских войск, если вражескую армию ведет собственный брат.
Френсис закрыл книгу с мыслью, что не хотел бы поменяться местами с Джонни Невиллом даже за половину золота всего христианского мира. Или с Диконом. Временами почти вылетало из головы, что у Дикона тоже был брат, находившийся во французском изгнании.
Когда Френсис возвращал книгу на сундук из толщи ее страниц на пол к его ногам вылетела сложенная бумага. Поднимая ее, он увидел, что это письмо, незаконченное и, вероятно, позабытое, так как на нем стояла дата, написанная собственной рукой Ричарда более двух недель назад. Френсису не понадобилось смотреть дальше обращения - 'Моей дорогой Кейт', чтобы понять, почему друг решил не диктовать данное выбивающееся из ряда послание писцу.
