Тем не менее, после жизни в замке Амбуаз Анна быстро постигла науку ненависти. Она стала ненавидеть Эдуарда Ланкастера даже больше, чем боялась, - ненавидеть презрение в его голосе, когда принц говорил о ее отце, ненавидеть угрозы кровавыми карами династии Йорков, ненавидеть манеру принца взирать на ее ужас и смеяться над ним. Больше всего Анна ненавидела ночи, когда скука или отсутствие других подруг приводили Эдуарда в ее постель, и девушке приходилось безмолвно покоряться его требованиям физических отношений, ибо он имел право супруга, право пользоваться телом жены по собственному разумению, ведь она ему принадлежала. Что больнее физических страданий и унижений вынужденной близости отравляло душу Анны, так это утрата своей личности. В такие моменты она переставала быть Анной Невилл, теряла сущность, причину жить иначе как для удовлетворения нужд Эдуарда, которые могло насытить любое нежное женское тело.
Ничего неожиданного в покорности мужу девушка не видела. Она знала, послушание - долг жены и право супруга. Так говорила Святая Церковь - женщины обязаны подчиняться мужьям, и в первые четырнадцать лет своей жизни Анна принимала это утверждение без вопросов и возмущения. Но жизнь с Эдуардом Ланкастером превосходила допустимые рамки покорности. Это пришло интуитивно еще в начале. Анна оказалась меньше, чем женой, она была собственностью, используемой, когда мужу этого хотелось, и в других случаях совершенно не замечаемой... И девушка начала ненавидеть супруга со страстью, отсутствующей на ее брачном ложе.
В течение двух кошмарных дней, последовавших за сражением, Анна значительную часть времени посвятила молитвам, благодаря Всемогущего Господа за дарование победы Йоркам, за возможность видеть целыми кузенов. Она пребывала в уверенности, Маргарита знает о гибели сына, в любом случае, неизбежной. С момента прибытия в Малый Малвернский монастырь королева едва произнесла дюжину слов, так же, как съела чуть больше корки хлеба, но каждую ночь до рассвета в ее комнатах горели свечи. Маргарита должна была знать. В качестве заключительного аккорда на каменных ступенях, ведущих в жилище аббата, перед ней появился сэр Уильям Стенли со словами, полными заметного облегчения: 'Моя госпожа, считайте себя пленницей Его Монаршей Милости короля Эдварда Плантагенета, Четвертого носящего это имя с момента Завоевания'. Потом он широко улыбнулся, смакуя минуту столь очевидно, что женщины заранее поняли грядущее.
'По королевскому приказу нам следует сразу проследовать в Ковентри. Хотя, будь на то моя воля, вместо этого я отправил бы вас в теплую компанию сына гулящей девки Сомерсета и вашего внебрачного щенка в ад, на веки вечные!'
С губ Маргариты не сорвалось ни единого звука, казалось, она едва дышит. Разочарованный отсутствием у нее реакции Стенли попытался добиться результата, сообщив подробности смерти Эдуарда: 'Его закололи, когда он, как ничтожный трус, взывал о помощи к лорду Кларенсу'.
Маргарита продолжала молча смотреть на Стенли. Анна сначала подумала, что королева, будучи гордячкой из гордячек, не желала терять лицо перед мерзавцем, подобным присланному к ним, но затем поняла, - все совсем не так, предводительница ланкастерцев взирала на мучителя невидящими глазами. Она не знала! В изумлении девушка не отрывала глаз от Маргариты, недоумевая от способности женщин хвататься за надежду до самой последней возможной минуты, до столкновения с такими, как Уильям Стенли. Анна поежилась, хотя находилась на солнце, и только сейчас задумалась, что лично для нее будет значить гибель Эдуарда Ланкастера.
Наконец, Стенли прекратил свое непродуктивное покусывание и принял во внимание требование, поставленное разъяренной герцогиней Во, дабы дамам позволили забрать необходимые принадлежности из спальни Маргариты.
Только тогда, когда двери затворились, надлом королевы дал о себе знать. Она не пролила ни слезинки, просто опустившись на коленях на пол, словно набитая опилками кукла, вдруг лишившаяся подпорки. Маргарита согнулась также, как мать Анны много лет тому назад, став жертвой выкидыша еще одной дочери во время рождественской полночной мессы, когда ее даже не успели вынести из часовни Миддлхэма. Как и старшая Анна Невилл, женщина обхватила себя руками, раскачиваясь вперед и назад, позабыв о своих присутствующих дамах, позабыв абсолютно обо всем, кроме суровой дикой тоски, не отличимой на первый взгляд для наблюдающих от страдания, вызванного физической болью.
Только Анна не подошла к Маргарите, она облокотилась о дверь и смотрела. Излишняя грубость Стенли ее напугала, более всего тем, что он так откровенно получал от нее удовольствие. Удивляло, как получалось безучастно наблюдать за столь глубоким горем и сильным страданием. Девушка решила, ей крайне не хватает христианского милосердия, испарившегося от развития не характерной ранее хладнокровной отстраненности, зародившейся с первых дней заключенного в декабре союза.
