Уилл лучился весельем, в его глазах заискрились золотистые блики. 'Да, но что может еще один недруг значить для вас, мой господин?' - промурлыкал он, - 'когда вы и так обладаете целым войском врагов'.
Джордж был задет сверх возможной для него меры, он даже позабыл на время о присутствии в момент разговора ревностно внимательной публики. Но эти зрители, возлагавшие ожидания на возбуждение противоборства, остались разочарованы, ибо в этот миг в зал вошел король, и, как всем было известно, даже Джордж Кларенс не отличался такой безрассудностью, чтобы устраивать сцену сейчас, когда суд даже не открылся.
Ланкастерцев признали виновными в измене, решение, озвученное бесстрастным голосом Ричарда, герцога Глостера, требовало смертной казни. Вечером на рыночной площади, где сходились Церковная и Высокая улицы, установили помост. На следующее утро, в десять часов, вызвали священника, - отпустить грехи осужденным, дабы потом обезглавить их под тенью высокого каменного креста. Эдвард отринул свое право на потрошение тел, даровав мертвым достойное погребение.
В тот же вторник йоркистская армия покинула Тьюксбери. Даже эта, 'сладчайшая из побед', не подавила всего возмущения в королевстве Эдварда. Бастард Фальконберг, связанный с Уорвиком родственными узами и долго сидящий занозой в боку короля, отплыл из Кале и прибыл в Кент, где имел некоторый успех, стянув под свое крыло противостоящих Йорку. Также поступали донесения о волнениях на севере Англии, устроенных яростными ланкастерцами, еще не подозревающими о гибели юнца, заключавшего в себе их ярчайшие ожидания.
Эдвард решил, что Лондон, оставленный под присмотром его свояка, Энтони Вудвилла, сумеет отразить нападение Фальконберга, приди тому в голову мысль, - угрожать столице. Король выбрал оттянуть армию на север, дабы лично усмирить беспорядки в этом шатком регионе, уже долго сохраняющим недружелюбие к династии Йорков. Но на подступах к Ковентри Эдварда встретил граф Нортумберленд, наконец-то, отважившийся покинуть свои северные угодья, услышав весть об ошеломительном триумфе, одержанном при Тьюксбери. Он принес добрые новости о завершении волнений на севере, причем, о завершении почти накануне их начала, благодаря разнесшемуся повсеместно слуху, - все, что сохранилось от королевской крови Ланкастеров, курсирует по венам слабого растерянного человека, находящегося в лондонском Тауэре.
Эдвард остановился в Ковентри, дожидаясь там свежего пополнения войска, прежде чем возвращаться в столицу, прояснять вопрос с последней задерживающей угрозой, стоящей на дороге его воцарения, воплощающейся в личности ранее упомянутого Бастарда Фальконберга. И именно в Ковентри король также надеялся на прибытие Маргариты Анжуйской, через два дня после битвы при Тьюксбери захваченной в плен сэром Уильямом Стэнли.
Ковентри, май 1471 года
Анна Невилл держала в руке маргаритку. Пока она сидела здесь, на залитом солнцем подоконнике, в первый день их пленения в Ковентри, - девушка обрывала один за другим лепестки, аккуратно складывая их на коленях. Анна обнаружила цветок вскоре после того, как люди Уильяма Стенли препроводили ее с ланкастерской королевой в монастырскую приемную, где оставили, пока сам захватчик поспешил к монарху, - объявить о конечных поимке и задержании француженки.
Не было никаких сомнений, - цветок предназначался для сообщения, для передачи соболезнований, что не смели облечь в слова. Он совсем не являлся случайностью, скорее знаком, выбранным кем-то, испытывающим к ланкастерцам симпатии. Анна находилась в полной уверенности, ведь английское растение на французском языке носило имя Маргариты и долго занимало место личной эмблемы и любимого цветка Маргариты Анжуйской. Девушка промолчала про совершенное открытие и, пока ожидала прибытия кузена Эдварда, в рассеянном забвении занималась методичным обрыванием белоснежных лепестков. Пять...шесть... Она тщательно вела счет каждому. Семь лепестков, выдернутых из маслянисто-желтой сердцевины. Ровно по числу дней, проведенных ею в состоянии вдовства.
Анна подняла взгляд с колен, направив его вдоль комнаты на свекровь, отмечая разрушительные воздействия на некогда прекрасное лицо переживаний прошлой недели. Они не разбудили в девушке сострадания. В пору воспитания Анна не сталкивалась с ненавистью. Но это было до времени отправления с отцом во французское изгнание, до непонимания, что такое ненавидеть другое человеческое существо, тогда, когда ей не предоставляли причин к ненависти.
