Хью и Элис Броунелл отметили этим летом двадцать пятую годовщину свадьбы. Им повезло больше, нежели многим, - из десяти детей шестеро пережили опасный период младенчества, и сейчас пара являлась счастливыми родителями четверых трудоспособных сыновей и двух здоровых дочерей, собравшихся у их очага, помогающих в управлении постоялым двором и обещающих обеспеченную старость старшим членам семьи.
Они и составили наплыв публики, сгрудившейся в это сентябрьское воскресенье в спальне Хью и Элис, дабы услышать историю, вдруг оказавшуюся не столь легкой в изложении, какой ее ранее представляла Вероника. Она поняла, что теряется перед обступившим ее кругом доверчивых лиц, и на душе совершенно не стало легче, когда девушка осознала, - ее колебания лишь сообщают рассказу намного больше правдоподобия.
'...и поэтому мы не могли там оставаться, не тогда, когда я узнала, что он...он хочет от меня. Я не представляла, что еще делать. Мне некуда прийти, кроме как сюда...Вы мои единственные друзья в Лондоне, во всей Англии. Сознаю, сколь многого прошу от вас, но...Пожалуйста, разве вы нам не поможете?'
Всеобщее внимание обратилось к Хью Броунеллу, ибо решение было за ним. Он являлся седеющим выносливым мужчиной, выглядящим значительно старше своих сорока с лишним лет, худощавым до степени невероятности отцовства столь высоких и ширококостных сыновей. Хью поднялся с медленной обстоятельностью, выработанной необходимостью поддерживать равновесие негнущейся правой ноги, результата падения в юности.
'Не могу сказать, что ваша история хоть как-то меня удивила. Я не скорее ожидаю услышать хорошее о Кларенсе, чем об Иуде. Но не расстраивайтесь. Вы и ваша сестра тут желанные гости на столь долгое время, сколь вам потребуется'.
Это было тем, чего остальные дожидались, и Вероника с Анной оказались окутаны теплотой. Вероника почувствовала покалывающие глаза слезы при взгляде на окруживших ее людей, так охотно предоставляющих крышу, приют и дружбу.
Стефен был старшим двадцатитрехлетним сыном Броунеллов, Вероника приняла робкий кивок и улыбку от Селии, его белокурой жены, юной и находящейся на последних сроках беременности. Шестнадцатилетний Мэтью Броунелл наблюдал за Анной с интересом, лишь слегка ослабевшим от известия, что она плохо владеет английским и едва на нем говорит. Шестнадцатилетняя Кэтрин щупала ткань платья Вероники, замечая его невероятную изысканность для повседневного ношения, но уверяя, что они с матушкой сумеют отыскать для гостьи подходящее красновато-кирпичное в платяном сундуке.
Вероника бормотала слова благодарности, следя, как Анна тает под воздействием материнской заботы Элис Броунелл, тихо отвечая на вопросы по-французски 'да' или 'нет'. Девушка следила, улыбалась, кивала и ощущала вину за рассказанную ложь, принятую без единого вопроса, и за серьезные проблемы, которые она могла навлечь на своих друзей.
Было рано, недавно пробило восемь утра, тем не менее, улицы Лондона уже несколько часов, стоило лишь забрезжиться рассвету, находились в оживлении. Корзинка Вероники начала натирать ей запястье, и она остановилась, чтобы перевесить груз на другую руку. Девушка гордилась своей бережливостью и знала, Элис Броунелл тоже порадуется, ибо у Вероники получилось приобрести шесть унций масла за полпенни и большую голову сыра за шиллинг. Чаще всего женщины семьи Броунелл сами взбивали масло, но наступающее воскресенье являлось днем Святого Эдуарда Исповедника, и Элис заготовила целую кладовую еды в надежде на больший, нежели обычно, наплыв посетителей.
Разделение Вероникой рыночных обязанностей с Кэтрин сначала было источником некоторых дебатов. Броунеллы прекрасно понимали, что Вероника - человек не их круга, она - дочь рыцаря, пожалованная службой прежней злосчастной королеве. Они чувствовали себя не в своей тарелке из-за того, что она должна собирать яйца, или таскать воду, или помогать Элис и Селии в приготовлении эля. Но семья трактирщиков находилась далеко от процветания. Средства, получаемые от постоялого двора, были ничтожны, гостиница страдала от старости и заметной обветшалости. Сыновья Броунеллов даже поделились с Вероникой подозрениями о связи своего финансового положения с преданностью династии Ланкастеров. Они явно испытали облегчение, когда гостья настояла на желании выполнять собственную долю работы.
Также, по просьбе девушки, поступала и сестра Вероники, Марта, но гостья должна была попросить, чтобы младшую, из-за ее незнания английского языка, освободили от поручений, лежащих за границами постоялого двора. Броунеллов, смотрящих на тонкий профиль Анны, вводили в заблуждение ее широко распахнутые глаза, с изумлением вбирающие чуждость окружения, и убеждали в крайней робости младшей, что сразу заставило их согласиться, - Марте следует оставаться в стенах гостиницы под опекающим взглядом Элис.
