'Вам нельзя верить историям, которые он может накрутить на свои шпоры для объяснения обнаруженных проступков отцу!' - выпалила Маргарет с головокружительным легкомыслием надежды, пришедшим так неожиданно по пятам резкой отчаянности. Сесиль, все также улыбаясь, пропустила мимо ушей несдержанность, что в иных обстоятельствах стоила бы ее дочери сдерживающего замечания.
'Моя дочь преувеличивает. Но Эдвард всегда выходил из положения с помощью игры слов. Его брат Эдмунд клялся, что он думает языком, настолько убедительным он мог...'
Внезапно, услышав свои собственные слова, она остановилась, пораженная на середине фразы. В первый раз за семь недель имя Эдмунда прозвучало так естественно и легко в ее речи, - первый шаг в процессе исцеления, - но шаг, обжигающий сердце непереносимой болью. Сесиль резко отвернулась, слепо проследовав к камину.
'Что с Джаспером Тюдором?' - Маргарет неумело подыскивала слова, какие только могли быть, лишь бы разорвать удушающую тишину, которая заполнила помещение. 'Он взят в плен?'
'Боюсь, что нет. Оба, он и Уилтшир успели покинуть поле. Тем не менее, мы захватили достаточно людей, включая и отца Тюдора, Оуэна Тюдора. Уэльсца, тайно женившегося на матери короля Гарри, после того как она овдовела. Не то чтобы мы задержали его надолго'. Мрачная усмешка омрачила его губы. Гастинг сообщил с оживленным памятью удовлетворением: 'Мы привезли его в Херефорт, и там Его Милость приказал обезглавить Тюдора на рыночной площади с девятью другими, осужденными на предание смерти...'
Внезапно его голос понизился, последние слова прозвучали, словно наталкивались на словесный утес в смутном забытьи. Будучи восприимчивым человеком, Гастингс отметил резкую перемену в общем настроении и увидел, что обе дамы неотрывно смотрят на него.
'Эдвард сделал это?' - удивленно спросила Сесиль.
Гастингс кивнул. 'Да, госпожа, сделал', ответил он голосом, лишенным всяческого выражения, аккуратно ставшим безразличным.
'Я рада', внезапно вмешалась Маргарет. Серые глаза, схожие с глазами матери горели вызовом, блестящие от слез.
'Я не виню Неда... вовсе не виню!' Он имел право, матушка. Имел право!
'Тебе нет нужды защищать брата передо мной, дитя', в конце концов, отреагировала Сесиль. Отреагировала с усилием. 'Я была поражена, признаю. Но мне не следовало удивляться. Наоборот, стоило ожидать подобного развития событий'.
Герцогиня смотрела поверх их голов на огонь. 'Ты знаешь', произнесла она, и голос был чуть громче шепота, низкий и подрагивающий, но, несмотря на это, очень отчетливый 'он сильно любил своего брата'.
Когда повсюду в Лондоне разошлась молва об Эдварде Йорке, находящемся на расстоянии менее чем 50 миль и спешащим на выручку осажденному городу, жители отвергли свой испугавшийся Совет, вышли на улицы - поднимать бунт, сожгли телеги с провизией, загруженной для отправки в королевский лагерь в Барнете, что всего на 10 миль севернее столицы. Уже стало известно все то, что сотворили войска Маргариты в городке Сент Олбанса, сразу же как разгромили Уорвика. Это вынудило господина мэра Лондона сдаться перед упрямым неповиновением народа, отправив сообщение королеве, - городские ворота для нее будут закрыты.
К этому моменту даже Маргарита встревожилась из-за крайностей, в которые впадало ее войско, большинство из которого казалось расположенным скорее к мародерству, чем к столкновению с приближающейся йоркской армией. После совещания со своими военачальниками она решила отступить на север. У королевы не было возможности узнать, как долго Лондон способен выдерживать осадное положение, и Эдвард Йорк неожиданно стал военной силой, с которой следует считаться. Его армия, как говорили, с каждым днем разрасталась, а молва о победе при Мортимер Кроссе неслась уже с каждого языка. Маргарита совершила выбор в пользу стратегического отступления в Йоркшир, чтобы отпраздновать два месяца со дня триумфа, произвести перегруппировку и вновь утвердить дисциплину в войске, дважды превышающим в числе то, которым руководил Эдвард.
В то время, когда силы Маргариты отходили, опять подвергнув грабежу те несчастные города и села, что стояли вдоль дороги на север, получивший передышку Лондон почти одичал от радости и облегчения. Люди снова вышли на улицы, на этот раз, чтобы вознести пламенные благодарности Господу и Йорку, обнять чужаков, словно неожиданных друзей, разлить винные реки по водосточным желобам и наводнить таверны с церквями.
В четверг, 26 февраля, городские ворота широко распахнулись, чтобы позволить армии под предводительством Ричарда Невилла, графа Уорвика, и Эдуарда Плантагенета, герцога Йоркского и графа Марча вместе с их людьми въехать в настолько радушную столицу, какой ее не могли вспомнить сами лондонцы, там живущие.
