Сейчас ей на память пришло еще одно происшествие. Совсем недавнее, однако, такое же неприятное. Во время их победоносного возвращения в Йорк горожане высыпали на улицы с радостными приветствиями. Проявленное гостеприимство было подпорчено для Маргариты странным поведением супруга у Миклгейтской заставы. Он прилагал огромные усилия, чтобы не смотреть наверх, отводил взгляд от зрелища голов, принадлежавших семейству Йорков, находящихся высоко над ним, и, спеша проехать сквозь ворота сторожевой башни, опустил сначала поводья, а потом снял головной убор.
Послышались похохатывания среди зрителей, увидевших это, и Маргарита вспыхнула от знакомого разочарования и бессильного гнева, казалось, всегда сопровождавших появления ее мужа на людях. Как бы то ни было, Генри являлся помазанным на трон монархом, и смеяться над ним - означало смеяться над Господом. Но за семнадцать лет пребывания в Англии ее королева пришла к решению не ожидать лучшего от англичан. Они не являлись ее народом и никогда им не станут. Они являлись ее подданными, ее и Генри, и Маргарита никогда не должна позволить им уступить этому мерзкому мальчишке, чванливому юнцу, осмелившемуся объявить себя Его Монаршей Милостью, королем Эдвардом, четвертым, носящим это имя со времен Завоевания.
Она наклонилась пригладить одеяла, укрывавшие ее сына. Вокруг его рта налипли, рассеявшись, крошки, и Маргарита улыбнулась, глядя на них, понимая, что, если прикоснется к мальчику, ощутит липкость от марципана на детской щеке. По настоянию принца сладости сопровождали того в кровать. Он твердо знал, чего хотел, ее Эдуард, и даже в семилетнем возрасте осознавал, что никогда не было свойственно Генри, обязанность обрести желаемое. Слабый ничего не получит. Не в этом мире. Позволим другим довольствоваться наградами будущего. Маргарита не из таких. Благодаря милости Божьей и ее личной решительности, Эдуард также подобным не станет. В спальне, которую уступил им аббат Коттингхэм, спал ее муж. Можно было расслышать тихий ритмичный храп. Словно на расстоянии всего двадцати миль к югу от Йорка сейчас не шла битва, та, которая решит все.
Прошло каких-то три месяца после событий в замке Сандл. Как Йорку удалось повернуть колесо фортуны в течение столь короткого отрезка времени? В день, когда Маргарита сдерживала свою лошадь у Миклгейтской заставы, действительно верилось, что, как утверждал Клиффорд, война выиграна. Тем не менее, не миновало и двух месяцев, а Эдвард Йорк ухитрился устроить так, чтобы мятежная лондонская чернь и горстка неверной знати предложили ему корону, а сегодня бросил вызов ее войску при Таутоне. Сомерсет назвал это итоговым броском костей. Данная фраза никак не могла прийтись Маргарите по вкусу, - она никогда не питала интереса к азартным играм.
Королева осознавала, - грубой ошибкой стала сдача Лондона Эдварду Йорку по настолько дешевой цене. Ее лицо вспыхивало всякий раз при мысли о шумных приветствиях, услышанных им от целого света, словно Эдвард только что освободил Иерусалим от неверных. Позволить лондонцам перепутать въезд в столицу девятнадцатилетнего завсегдатая игорного дома со Вторым пришествием Господа Иисуса Христа! Лондонские мерзавцы! Временами Маргарита считала все свои сложности с английскими подданными, - вскормленными Лондоном.
По слухам, четыре тысячи человек собралось на холоде поля Святого Джона в то воскресенье. Бойкий на язык брак Уорвика, епископ Эксетерский, агитировал толпу с изяществом профессионального оратора. Вскоре он заставил их кричать, указывая на разрыв Ланкастерами Договора о Согласии развязыванием бойни в замке Сандл, утверждая, что не отыщется человека, обладающего большими правами на корону, чем Эдвард Йорк, истинный английский монарх и полководец, спасший Лондон от опасностей огня и меча. Маргарита поражалась, как ему удалось не включить в список наводнение и голод, цинично подсчитывая, сколько людей Уорвика было расставлено в сутолоке для разжигания воодушевления среди населения. Двумя днями позже Уорвик повел делегацию знати и духовенства в замок Байнард, - официально умолять Эдварда Йорка принять английскую корону. Спустя несколько часов Эдвард был встречен бурным ликованием в Вестминстерском зале, где менее, чем за пять месяцев до того, стоял его отец и выдвигал сходные с сыновними требования в смущенной тишине.
В этом и заключалось опасное отличие между ними, по мрачному мнению Маргариты. Причина, по которой сын показал себя более угрожающим, нежели его родитель. Герцог Йорк не являлся человеком, способным разжечь страсть в своих последователях, вызвать чувство мощнее восхищения. Несмотря на чистосердечность своей природы или, быть может, из-за нее, у герцога не обнаружилось личной смелости к захвату города, проявившейся у его сына.
