Чахотка появлялась под многими обличьями, получив также известность как туберкулез, чахоточная лихорадка и Белая Чума, но Елизавета считала, что наименование изнуряющей лихорадки подходило недугу больше всего, исчерпывающе описывая судьбу ею пораженных. Иногда болящие испытывали значительную боль, но в остальных случаях она отсутствовала. Юный кузен супруга Елизаветы относился к числу последних, вплоть до самого последнего мига подвергаясь сравнительно малым страданиям. Он просто неумолимо становился слабее, пребывая в удивительно приподнятом душевном состоянии даже на смертном одре и обманывая себя надеждами на выздоровление еще долго после того, как окружающие узнали о вынесенном ему приговоре. Этот феномен был столь характерен для чахоточных, что доктора могли приписать его лишь относительному отсутствию боли. По мнению Елизаветы, подобное являлось одним из худших вариантов ухода, - чума, проказа, гнойная ангина - внушали ужас, но чахотка до сих пор оставалась самой пугающей болезнью, ибо почти всегда имела роковой финал.
Глядя сейчас на Анну, бывшая королева думала, - было бы чудом, если бы та пережила Великий Пост, - и злорадствовала. Радость Елизаветы вызывала обреченность Ричарда на утрату любимой жены и на вынужденность беспомощного наблюдения за неуклонным угасанием ее жизни. Пусть полюбуется, какое счастье сможет теперь извлечь из этой инкрустированной драгоценностями короны, которой следовало принадлежать сыну Елизаветы.
Наравне с Ричардом, Анна тоже носила на голове корону, склоняясь назад под ее тяжестью и держа ровную осанку с помощью только крайнего упорства и потрясающей силы воли. Внезапно она оступилась, по толпе прокатился шепот. Ричард обернулся, подхватив Анну под локоть как раз тогда, когда она начала кашлять.
'Бедный ягненочек', - повторила соседка Елизаветы, и другие вокруг стали на все лады это повторять, но, при всем их сочувствии, оно приносило вред, словно само человеческое волнение также было разыгрываемо, - игра в страсть, воплощаемая в жизнь в отблесках факельного света и способная вызвать жалость, изумление и домыслы о возмездии, искуплении и таинственных действиях Всемогущего.
Охватившая Анну судорога кашля спала, но женщина прильнула к Ричарду так, словно она истощила оставшиеся у нее силы, и столь основательно оперлась о его кисть, что поддержка супруга казалась единственным средством, помогающим ей устоять на ногах. Представлялось, - чета позабыла обо всем, кроме друг друга, и на толпу, узревшую этот миг душевной близости, произошедший перед сотнями зачарованных свидетелей, снизошла тишина. Ричард приподнял лицо Анны и прикоснулся к ее лбу губами, а когда она спряталась в бархат его накидки, провел ладонью по распущенным каштановым волосам, свободно струившимся по спине, как предписывалось лишь невинным невестам и королевам.
От монаршего окружения отделился пожилой человек в длинном темном одеянии, - Елизавета узнала в нем доктора Хоббиса. Теперь люди осознали, что Ричард намерен проводить Анну обратно во дворец, и на поверхность начал выходить разочарованный ропот, - многие часами стояли на холоде в надежде увидеть великолепие направляющейся к аббатству пышной процессии. Но Анна покачала головой, указывая на окружающий ее заполненный внутренний двор, завоевав тем самым не меньшую степень восхищенного одобрения, когда народ понял, что она настаивает на продолжении шествия в том виде, который и был запланирован. Между Ричардом, Анной и Хоббисом произошел напряженный с каждой из трех сторон спор, и, добившись в конце концов удовлетворяющего всех решения, король согласился отправиться в аббатство, если доктор Хоббис составит Анне компанию на пути во дворец.
Ричард стоял и наблюдал, как супруга его покидает, следя за ее походкой медленными размеренными шагами, вытягивающими из женщины стремительно истощающиеся силы и невозвратимо расходуя больше уже не подлежащую восстановлению жизненную энергию. Если он и знал о прикованных к нему любопытных и сочувствующих взглядах, то не выдал этого и намеком, - находясь в самой гуще людей, Ричард казался необыкновенно одинок, и на его лице отпечаталось выражение крайнего горя.
