'И когда Саломея танцевала перед царем Иродом, он пообещал дать ей все, что бы она не попросила, и потребовала Саломея, -пусть принесут для нее голову Иоанна Крестителя на серебряном блюде', процитировал Эдвард с ухмылкой, вызванной молчаливым недоумением Елизаветы, рассматривающей мужа.
С усилием она немного отодвинулась, словно давая тем самым отпор. Он был, в одно и то же время, самым восхитительным мужчиной из всех, кого Елизавета когда-либо знала, и самым раздражающим ее, ибо ничто не выводило английскую королеву из себя сильнее, чем чувство юмора, которое она считала извращенным, непредсказуемым и часто недоступным пониманию. Елизавета многого не постигала в Эдварде, но более всего она не могла уразуметь, почему он так мало в жизни принимает всерьез, потому как она почти ко всему относилась основательно.
'Мне сложно смеяться, Нед, надо всем, что относится к Уорвику', ровно произнесла Елизавета. 'Ты можешь порицать меня за это?'
'Нет, конечно, любимая'.
Его голос звучал виновато, но жена слишком хорошо знала своего мужа, чтобы оказаться обезоруженной.
'Когда Уорвик обхитрит сам себя, когда он падет...Что тогда Нед?' - настаивала она. 'Ты сказал, что за ним долг перед тобой. Как ты намереваешься его взимать?'
'Почему бы тебе, Саломея, не приблизиться, чтобы мы обсудили этот вопрос?'
Он снова рассмеялся и, еще до того, как Елизавета смогла возразить, перевернулся, устроившись на ее груди. Молодая женщина не заблуждалась, зная, Эдвард планирует отвлечь ее внимание от вопроса, на который не хочет отвечать. Она могла бы проявить упорство, задобрить мужа, заставить его ответить, но поцелуи уже отняли возможность ровно дышать, тело Эдварда придавливало ее, и Елизавета поняла, что сжимает руки вокруг шеи супруга, двигаясь навстречу его желаниям. Нет, она не забыла своего вопроса, несмотря ни на что, как не забыла о уклонении Эдварда от ответа на него.
Елизавета, утешившаяся, как могла уверенностью Эдварда, что Уорвик вскоре попадет в расставленные собой же сети, увидела, не прошло и трех месяцев с начала нового года, что ее муж одарен талантом совершать исполняющиеся политические предсказаниия.
Волнения снова вспыхнули весной 1470 года. Мятеж разразился в Линкольншире, разгоревшись от нападения лорда Веллса и его сына на усадебный дом человека, являющегося не только непоколебимым йоркистом, но и уполномоченным лицом личного имения Эдварда. Также, как и в случае с Робином Редейсдейлом, бунт Веллсов вскоре обнаружил цвета Невиллов.
Лорд Веллс, будучи вторым кузеном Уорвика, 4 марта опубликовал по всем церквям Линкольншира воззвание взяться за оружие, опирающееся на имя графа Уорвика и человека, который, как сейчас утверждалось, имел законное право на английскую корону, Джорджа, герцога Кларенса.
Эдвард выдвинулся в Линкольншир в начале марта. Уорвик и Джордж тогда пребывали в Лестере. Они усердно отрицали какое-либо вмешательство в восстание Веллса, но ответили отказом на требование Эдварда предстать перед ним. В Лестере они задерживаться не стали, направившись на север и лишь в Честерфилде услышав, что армия, предводительствуемая сэром Робертом Веллсом, встретилась с войском короля у городка Эмпингем. Когда бы Эдвард ни командовал лично своими солдатами, он никогда не проигрывал. Битва при Эмпингеме стала ошеломительным триумфом йоркистов и позже прославилась как битва на 'поле потерянных плащей', потому что груды сброшенных доспехов оказались скинутыми, и устилали поле, словно указывая следы отступивших мятежников.
У Уорвика и Джорджа не существовало иных вариантов действий, кроме как бежать. Они поскакали на юг, сквозь деревушки и городки, встречавшие их призывы взяться за оружие с полным равнодушием. Лорды, являвшиеся союзниками Уорвика, старались замести свои следы, либо поспешно покорялись королю.
Поэтому, никто не был особо удивлен, когда 24 марта Эдвард официально объявил кузена Уорвика и брата Кларенса предателями, выставив за их поимку тысячу фунтов.
Ковентри.
Апрель 1470 года.
'Джонни!'
Проводя скакуна через сторожевые ворота монастыря святой Марии, Ричард резко его придержал, заметив кузена. Он снова его окликнул, на этот раз обратив на себя внимание Джонни.
'Кажется, словно три месяца в Уэльсе пошли тебе на пользу, Дикон'.
Ричард рассмеялся, понимая, что никогда не выглядел хуже, чем сейчас, - сапоги покрылись застывшей коркой грязи, плащ вытянулся под тяжестью дорожной пыли, волосы перепутаны ветром, а задубевшая кожа сожжена солнцем. Он только что пережил три недели постоянной конной скачки, каждая миля которой сказывалась к настоящей минуте. Но в этот миг уже привычная изнуренность ослабла, Ричард слищком радовался приезду в Ковентри, чтобы думать об усталости.
'Мне сложно было бы определить, что хуже, Джонни....мой внешний вид или твои манеры, выражаемые его комментированием!' Он расплылся в улыбке, и Джон рассмеялся, больше ничего не добавив. Ричард выпрыгнул из седла и, передав скакуна в надежные руки, указал своим людям рукой на конюшни.
