Со стеблем в руке Лютава вошла в избу и провела розовой метелкой над лежащим Плакуном. Темяна молча смотрела из угла, как внучка склоняется над больным. Парень видел только одну девушку – Лютаву, но старая волхва видела двух: Лютаву и ту, другую, с розовыми цветами вместо кос, которую ее внучка принесла с собой.
Лютава взяла лежащую руку Плакуна, загрубелую и горячую от жара. А ему показалось, что к нему прикоснулась не обычная человеческая рука, а иная – гладкая, прохладная, как свежий лист.
– А ну-ка, лихорадка злая, порча черная, немочь злая! – раздался повелительный низкий голос, идущий, казалось, из самой земли. Он исходил из уст Лютавы, но был совсем не похож на ее обычный голос. – Отвечай! От кого на сего отрока пришла – от дерева сухого, от болота глухого, от медведя черного? От бабьих зазор, от ярого волхва?
Плакун закрыл глаза, напрягся, изогнулся. Посаженная в него порча не хотела говорить, но траве ревелке матерью сырой землей дана власть ее заставить, потому ее и зовут на подмогу в таких случаях.
– Говори! – суровым низким голосом приказала Ревелка. – Вы, нечистые духи, куды да игрецы, наведенные, наговоренные! Насмотренные, поприказанные, не в добрый час понасказанные! Злыми людьми насланные, по ветру напущенные, на иглу намолвленные, злым заговором обязанные! Вот идут Велес да Ярило, а с ними сам Перун-отец! И приказывают они тебе: говори, немочь злая, от кого ты наслана?
Больной замычал, дергаясь и мечась на лежанке; губы его дрожали, будто он и хотел говорить, но что-то зажимает ему рот. Лютава нахмурилась: в нем сидела очень сильная порча, и неведомый хозяин старался помешать ей сказаться.
– Секу-высекаю! Гоню-выгоняю! – прогудела Ревелка, хлеща парня стеблем. – Из буйной головы! Из ясный очей! Из буйных кудрей! Из всего тела белого!
– Нет, нет! – вдруг взвизгнул Плакун так отчаянно, будто его секли кнутом, а не мягким цветущим стеблем. Сидевшей в нем порче стебель ревелки был страшнее бича. – Не гони меня! Не гони!
– Говори: кто тебя прислал? – требовала Ревелка, продолжая охаживать его стеблем и обращаясь к засевшей внутри порче.
– На… Нар… Наруте… – не сразу сумел выговорить парень, и горло его будто кто-то сжимал, пытаясь не выпустить наружу это имя. – Только не мучь, не бей, не хлещи!
Лютава от изумления опустила стебель.
– Какое еще «навру те»? – спросила она своим обычным голосом. – Врать мне надумала?
– Наруте – имя ее… Дочь Дау… Даугале…
– Кто это?
– Она… она меня послала.
– Где она живет?
– Не зна…
Парень содрогнулся и в бессилии упал обратно на тюфяк. Затих. С порчей не ведут долгих разговоров: если она замолчала, значит, дала требуемый ответ.
Лютава перевела дух. Она уже устала держать в себе вилу Ревелку и вышла из избы, чтобы отпустить ту на волю: набрала в грудь побольше воздуха, а потом выдохнула изо всех сил. И девушка с зеленой кожей и копной розовых стеблей на голове оказалась перед ней.
– Спасибо, сестра! – Лютава поклонилась. – Выручила. Да пребудет с тобой всегда сила земли-матушки!
– И с тобой! – отозвалась берегиня.
И исчезла с глаз.
– Бабушка, ты слышала? – спросила Лютава, вернувшись в избу. – Она сказала – Наруте? Дочь Даугале?
– Вроде так и сказала.
– Это кто же такой-то? Я не знаю никаких Нарутей.
Темяна развела руками.
– У нас близко и нет никого такого… – вспоминала Лютава.
Из родов, считавшихся голядскими, поблизости жили Мешковичи, Лапичи и Руденичи, но по большей части они носили славянские имена, и среди их женщин не было ни Наруты, ни Даугали.
– Да где же у нас такая голядь, чтобы…
– Ума не приложу. – Темяна покачала головой. – У Мешковичей разве спросить? Из их родни, может, кто? Я таких имен уж сколько лет не слыхала. У нас такая голядь, что по-своему нарекает, и была-то где… У Щедроводья разве, но их уж тридцать лет как нету…
– Это Ильган-городец?
– Они. Жил там Наримонт с родом своим, а жена его была Невидь… или Норинь…
– Наруть… похоже.
– Помню, мне оттуда Братеня много челяди привез, все парней да девок. Всех раздал, русинам продал, к хазарам свезли, одну девчонку оставил – Ильгу. Ее потом Вершина Замиле подарил, они родили в один год: Замиля – Галчонка, а Ильга…
– Галицу! – вскрикнула Лютава. – А кто ее Галицей-то назвал, не помнишь?
– Чего не помнить? Я и назвала. Мы с Моляшкой да с Велетурихой. Они вместе тогда все играли, Ильга их няньчила. Стояли как-то смеялись: где галчонок, там и галица… Так и пошло.
– Значит, мать ей могла дать другое имя?
– Могла. Я не знаю.
– А что, если это… она? – Лютава сама сомневалась в своей догадке, но не знала, что предложить взамен. – Может, Ильга… Ильга – ведь тоже не настоящее ее имя было?
– Из Ильгана привезли – стали звать Ильганкой, а потом просто Ильгой. Другого она не говорила. Да ей и было тогда годов-то… сорочек еще не пачкала, как помню.
