Веки с трудом поднялись, и девушка не сразу поняла, что не так. Сбила простыни в ногах, ворочаясь, и только потом заметила отблески неровного пламени на стенах, тени от занавесок и услышала гам разъяренной толпы.
Видана подскочила с кровати с гулко колотящимся сердцем в груди, словно стук молота о наковальню в кузнице, и кинулась к окну. Там, на улице, скрытой молочным туманом, грузным шагом шли несколько мужчин. В руках – вилы и факелы, топоры и стрелы. А во главе… ее отец.
Нехорошее предчувствие забилось тревогой где-то под ребрами. В горле встал ком, будто Видана проглотила кусок свежеиспеченного хлеба и не запила молоком.
Голубые глаза сквозь мутное оконце пытались разглядеть лица в толпе, получалось с трудом. Зато вот слух уловил гнев жителей деревни.
– Долой нечистого! – прокричал мужской голос, и его тут же поддержали другие.
Видана прижала ладони к губам, по коже пробежал холодок, будто нечисть подобралась со спины и собиралась напасть. Вот только не черта надо было бояться, а человека.
Взгляд зацепился за худенькую фигурку в толпе. В ней Видана с легкостью узнала Святослава. Юношу, который богами был в суженые ее записан.
Неужели батюшка все узнал? Как он
Страх колотился даже в ее ушах. Видана не слышала собственных мыслей, не видела своих босых ног, выбежала из дому как была, в ночном платье и с растрепанными кудрями.
Мужчины уже успели увести Свята, и теперь деревня снова погрузилась во мрак, только тонкий месяц на небосводе освещал темноту. А Видана бежала, не разбирая дороги, пытаясь отыскать колдуна, будто душу свою ему желала вручить. Мол, забирай, не нужна она мне, коли ты страдаешь. И мольба ее оказалась услышана. Только вот не богами.
Видана резко остановилась, словно напоролась на невидимую стену, и молча смотрела зареванными глазами, как толпа мужиков связала колдуну руки, как набросили на шею петлю и как легко его худое тело взлетело к сухим, обломанным ветвям гниющего дерева.
Крик застрял где-то в горле. Взгляд ее голубых глаз ни на секунду не отрывался от Святослава, и он в последний раз взглянул на нее. Вот только поверье гласило:
Не спросил. Не отдал замуж. Убил. Забрал у нее любимого.
Слезы душили, прямо как веревка на шее Свята. Видана развернулась к лесу и, сама не ведая, что творит, сорвалась с места. Еловые ветки больно цеплялись за платье и голые ноги, драли кожу на руках и царапали щеки, а Видана бежала все дальше и дальше, не разбирая дороги.
Сердце ее разбилось, душа кровоточила, а перед глазами так и висело его тело. И ничто не могло избавить ее от этого образа, сколько бы она ни бежала.
Она остановилась, только когда легкие начали гореть, а ноги – запинаться на каждом шагу. Видана рухнула на колени и разрыдалась, дав волю слезам. Ей бы хотелось обратиться к богам, задать им сотню вопросов, спросить, почему они к ней так жестоки. Почему батюшка помешал ее счастью? Но она могла только сидеть, пачкая и одежду, и тело в грязи.
–
Вот и все. И она, кажется, тоже станет жертвой этой ночи.
–
Он не хотел оставлять. Он прилип, как сосновые иглы к ногам. Он проникал в самую ее душу и отравлял весь свет, что в ней был.
Ее будто объяло пламя, а внутрь будто пролез кто-то другой. Колдун посмотрел на нее перед смертью, а значит, отдал часть своего дара ей.
Видана подняла веки и отняла ладони от ушей. Вокруг царила тишина, и шепелявый голос слился с шумом ветра и журчанием реки вдалеке.
Она поднялась из грязи и сделала шаг вперед. Теперь она не бежала от зова и боли. Теперь она шла размеренно, словно весь лес принадлежал ей, словно ни один зверь не станет против нее и никакая нечисть не посмеет утащить за собой.
Еловые ветки сами опускались, пропуская Видану вперед. А кто-то со стороны нашептывал ей дорогу. И она подчинялась.
Самая темная ночь перед рассветом, и сейчас небосвод как никогда был черным.
Видана остановилась около иссохшего, старого дуба, на котором, как лист на ветру, покачивалось тело Свята. Она не обратила на него внимания.
–
