— Может, скакнем в Леонполье? — осторожно подсказал Скитович.
— Точно! — Гаркавый хлопнул себя ладонью по лбу. — Совсем из головы выскочило — там же целый арсенал…
— А что я тебе тогда говорил?
— Твой бы язык, да кое-куда засунуть, — пытаясь улыбнуться, пошутил Гаркавый. Но лицо его исказилось в совсем не веселой гримасе. — Переночую у тебя, а завтра утром рванем…
На следующий день к обеду они вернулись в город. В большой спортивной сумке на плече Скитовича лежал бесшумный снайперский «винторез», а у Гаркавого за поясом притаился новенький «ПМ». Друзья устало ввалились в квартиру и, еще раз убедившись, что за ними никто не следит, тщательно заперли за собой дверь. Они немного нервничали — оружия в доме они еще никогда не держали.
— Да, не мужик, а кремень. — Скитович бережно поставил сумку на диван, — хорошо, что ты сообразил нырнуть в чулан.
— А что оставалось делать?
Действительно, продавец на этот раз был абсолютно трезв и до последнего отнекивался от предложения продать пару «стволов». При этом он призывал в свидетели Всевышнего, дабы тот подтвердил, что в доме никогда даже и не пахло оружием. И только решительный прорыв Гаркавого в чулан решил судьбу торга.
— Красавец! — Скитович аккуратно вынул автомат и любовно провел по короткому вороненому стволу, магазину, прикладу… — Одного не пойму: откуда он вообще мог там оказаться? Ведь это автомат для войск специального назначения.
— Может, та воинская часть в ведомстве ФСК или ФСБ?
— Ага, думаешь, там такие «лохи», что не могут отследить утечку оружия? — скептически отнесся к предположению Скитович.
— Тогда не знаю.
— Ну и черт с ним. Главное — мы теперь не с голыми руками. — Скитович передернул затвор и проверил предохранитель. — Отлично! — остался он доволен проверкой. — Я в училище как-то стрелял из его «папаши». Только тот назывался «вал». «Винторез»- это его модификация, но в принципе они схожи: снайперские, бесшумные, под специальные патроны «СП-5», «СП-6»… если не ошибаюсь.
— И в чем же их специальность?
— В дозвуковой скорости вылета пули. — Скитович высыпал на стол жменю коротких тупоносых патронов. — У обычного патрона она где-то метров семьсот в секунду, а у этих порядка двухсот семидесяти.
— Ну и что из этого?
— Да ты, я смотрю, в стрелковом деле совсем никакой, — улыбнулся Скитович.
— Я в десантном училище не обучался, — бросил в свою защиту Гаркавый, — а в армии, ты знаешь, чем занимаются…
— Тогда объясняю для дилетантов, — снисходительно улыбнулся друг, — скорость звука — триста сорок метров в секунду. Верно?
— Ну да… вроде бы, — чтобы не ударить лицом в грязь, согласился Гаркавый.
— Вот и получается, семьсот метров в секунду — сверхзвуковая скорость, а двести семьдесят — дозвуковая. Пуля при стрельбе звуковой барьер не преодолевает, а значит, и не издает что?
— Что? — переспросил Гаркавый.
— Характерный звук, который мы и называем выстрелом, деревня, — усмехнулся Скитович. — На то он и патрон для бесшумной стрельбы.
— Да он, наверное, совсем слабенький?
— Не бойся — с двухсот метров 6-миллиметровый стальной лист пробивает.
— Класс! — Гаркавый уважительно посмотрел на автомат. — Мой тоже ничего, — он прицелился из пистолета в стену, — новенький, тяжелый…
— Пойдет, — согласился Скитович. — Только не для дальних целей.
— А я далеко стрелять и не собираюсь — на это ты есть. Верно?
— Верно, — кивнул Скитович и посмотрел в окуляр прицела. — Оптика блеск! Глаз у меня что надо, чего еще не хватает, чтобы встретить зрелость? — перефразировал он высказывание одного из известных киногероев.
— Ясной головы.
— С этим тоже порядок, — Скитович уже как-то буднично поставил автомат на пол рядом с диваном, — каждая пуля ляжет туда, куда ей положено лечь.
— Если бы знать, куда положено.
— Узнаем. Будут они еще кровью харкать.
— Да, рож уголовных развелось — руки порой чешутся… — резкие складки у рта Гаркавого, явственно обозначившиеся за последние сутки, стали еще глубже.
— Это точно, — задумчиво согласился Скитович. По лицу его пробежала еле заметная тень. — Чешутся… — повторил он и потянулся за сигаретами. — Я тебе раньше не рассказывал… Думал, зачем? — он прикурил. — Но теперь, кажется, ты меня поймешь, — он глубоко затянулся. — Ты же знаешь, что меня из училища комиссовали по «сумасшедшей» статье?
— Да, кто-то рассказывал. Правда, не помню кто.
— Дело, в общем, не в статье и не в причинах. Я о другом тебе хочу рассказать. — Голос Скитовича стал каким-то хрипловатым, осевшим. — Когда я портрет Ильича использовал, мягко говоря, не по назначению, меня, чтобы как-то замять это дело, живенько упекли в психиатрическую больницу. Гражданскую почему-то. Почти полгода я там прокантовался. — Он нервно провел пальцем по выколотой на запястье букве «В». — Чего я там только не насмотрелся за это время, но, самое главное, — он посмотрел ожидающе-настороженно, — я там убил человека.
— Как убил? — не понял Гаркавый.
— Вот так. Взял и задушил. — Скитович ткнул окурок в пепельницу и тут же закурил по-новой.
— За что? — Гаркавый по тону понял, что друг не шутит.
