— А чужую веру убивать можно? Разве я иду против Господа Бога нашего тем, что позволяю женам своим молиться их богам? Или я призываю народ мой поменять веру? Наш Храм возвышается не только над Иерусалимом, но и над всем миром, как символ Бога Единого, великого и всемогущего! Разве могут стать даже жалкой тенью его языческие идолы, приткнутые к стенам в укромных местах? Нет, Иеровоам, не Богу своему изменяю я, а строю страну великую, где смогут жить народы разные — жить достойно, без религиозного принуждения. И не нужно бояться, что кто-то в народе нашем отвернет душу свою от Бога Единого. Если вера есть, никакие идолы ее не поколеблют, а если у кого нет — то и без жен моих и чужеземцев сами они наделают себе капищ! И не зли меня больше. Разговор на эту тему у нас последний. Или ты мне друг, или убирайся с глаз моих прочь!
Иеровоам бежал поздней ночью. Вместе с ним на север ушли около двух сотен воинов. Весть об этом принес царю Ванея, и она обескуражила Соломона. Ц,арь привык к разногласиям со своими советниками, все чаще возникающими в последнее время, привык к нарастающему среди них недовольству, к сварам, доносам, интригам, постоянно плетущимся во дворце. Это не очень беспокоило Соломона, даже больше забавляло его, чем настораживало.
Но предательство самого близкого из царедворцев застало Соломона врасплох. Проницательный, наблюдательный, привыкший все предвидеть и просчитывать, царь был обескуражен этой новостью. Не измена влиятельного сановника, и даже не то, что этим изменником оказался самый близкий ему человек, а то, что побег этот был задуман и подготовлен под всевидящим его оком, поразило Соломона. Из простодушного, искреннего, почтительного друга Иеровоам превратился в холодного, расчетливого врага, и царь этого не почувствовал.
— Как удалось подлому изменнику уйти незамеченным? — угрюмо спросил Соломон.
Ванея неопределенно пожал плечами:
— А разве царь велел мне за ним следить? Иеровоам пользуется особым положением во дворце, положением близкого друга царя, единственного друга… — в его голосе проступили нотки давно созревшей ревности и обиды. — К тому же, он ушел не из дворца, а из своего собственного дома.
— А воины, двести человек воинов вместе с ним, это что — так просто было сделать?
— Воины эти были в его подчинении, как у наместника северных областей, и ни я, ни Зевул к ним не имели никакого отношения. Ты сам распорядился предоставить ему охрану.
— Ладно, — отмахнулся Соломон, — мне не нужны твои оправдания. Как думаешь, куда он бежал — в Сирию, Египет, или к себе, в земли колена Вениаминова?
— Я всегда был искренен с тобой, великий царь. Даже тогда, когда это было небезопасно. Буду искренен и сейчас. — Ванея нахмурился, подбирая слова. — Иеровоам всегда рвался к власти. Рвался обдуманно, не спеша. Еще тогда, когда простым каменщиком старался все время попадаться на глаза своим начальникам. А как ловко, оказавшись во дворце, он сумел за короткое время оттеснить от тебя самых преданных советников. Друг царя! — не самая плохая должность во дворце — согласись, мой господин. Я давно замечал, как часто, к месту и не к месту, он произносил жаркие речи о народе Израиля, его бедах и тяжкой доле, о том, что приближенные царя и левиты живут в роскоши, а народ бедствует, что царь потворствует своим женам в их идолопоклонстве. Замечал, но думал, что это искренняя забота о народе простодушного и чистосердечного человека из народа…
— Ты говоришь — думал. А что, сейчас так уже не думаешь? — перебил царь. — Потому, что Иеровоам сбежал из Иерусалима, прихватив с собой две сотни воинов? А может, он просто отправился в области северные, где ему и положено быть по долгу службы?
— Давно так не думаю. Человек, который заботится о нуждах своего народа, о его тяжелой жизни, не живет сам в праздности и роскоши, не уступающей царской. И не идет исполнять долг свой настолько поспешно, что покидает Иерусалим глубокой ночью, ни с кем не попрощавшись, прихватив наспех только самое необходимое из вещей. Я ранним утром, как только городская стража доложила мне об этом, поспешил к дому Иеровоама. Там, в доме, все разбросано; многие ценные вещи валяются на полу и во дворе. Ни Зсвул, ни слуги Иеровоама ничего не знают о его исчезновении! Так что это — разве не измена и бегство?
Соломон рассеянно слушал военачальника. Все, что говорил сейчас Ванея, он понял сразу, как только узнал, что Иеровоам покинул Иерусалим. Он хотел услышать от царедворца совсем другое, хотел получить надежду на то, что Иеровоам не изменник, долго лелеявший свои планы прямо во дворце, а просто глупый и неблагодарный чиновник, посмевший ослушаться воли царя. Так Соломону было бы легче.
