Пара львов появилась не сразу. Прошло не меньше получаса, прежде чем на поляну, грациозно крадучись, волоча по траве роскошные хвосты, появились звери. Соломон до боли в пальцах сжал палку и уставился немигающим взглядом на венчающие ее шары. Время остановилось или побежало вспять, и царь увидел себя как будто со стороны: уютную, словно игрушечную поляну на берегу сварливой реки, две напряженные человеческие фигурки, напротив которых замерли, прижавшись к земле, лоснящиеся переливающейся на солнце густой шерстью дикие кошки.
Зачем я здесь, — подумал царь, — что даст мне власть над этими животными, для которых царь такая же пища, как и бессловесная лань… Зачем мне это? Разве продлит власть над ними годы мои, разве сделает она мою жизнь радостной и беззаботной? Зачем я здесь? Суета… все суета и томление духа…
Вдруг взгляд царя затуманился, палка в руках задрожала, и начали, все быстрее и быстрее, вращаться шары.
— Протяни руку, протяни вперед руку! — послышался издалека словно выплывший из тумана, напряженный, настойчивый шепот. — Руку! Покажи кольцо!
Соломон вздрогнул, открыл глаза. Прямо перед ним, уставившись на царя немигающим желто-зеленым взглядом, сидел лев. Гиксоса рядом не было. Только они вдвоем — царь пустыни и царь Израиля. Не стало ни прошлого, ни настоящего, только две пары глаз, под безучастным ко всему живому солнцем. Лев зашевелился, склонил набок голову, и с глаз Соломона сошла пелена. Он вдруг осознал, что понимает этого зверя, чувствует его и свою власть над ним. — Подойди ближе и пади ниц! Как смеешь ты сидеть перед великим царем! — услышал Соломон хриплый голос — собственный голос! И прежде чем он успел испугаться своей безрассудной смелости, увидел, как, опустив глаза, смиренно пополз на брюхе к нему гордый лев, лизнул руку, на которой кровавым огнем полыхало кольцо Каина…
Месяц, проведенный на берегу Чермного моря, пролетел для Соломона как один короткий миг. Царь легко и незаметно освободился от тяжелого груза прожитых лет, забыл о сомнениях и тревогах. Пятидесятилетний мужчина, словно змея, сбросившая старую кожу, с каждым днем преображался и молодел. Между ним и Билкис установилась очень тонкая, на уровне молчаливого понимания и волнующих недомолвок, душевная близость, какой Соломону не хватало всю его наполненную гордыней жизнь.
Они, переодевшись в простые одежды, никем не узнаваемые, много путешествовали, заезжали в самые малые и отдаленные селения, вместе с крестьянами трапезовали, участвовали в нехитрых забавах и развлечениях. Именно в эти счастливые дни Соломон впервые увидел народ свой, впервые захотел его увидеть, впервые почувствовал боль и радость простых людей. Он посещал в селениях школы, построенные по его указу; его сердце радовалось при виде незатейливых построек не меньше, чем когда-то давно при виде Иерусалимского Храма.
После таких поездок они подолгу, до глубокой ночи, сидели на влажном песке, у самой кромки морского прибоя, глядя на низкую тяжелую луну, протягивающую к ним серебристую дорожку, словно приглашая только их двоих совершить таинственное, волнующее путешествие в призрачную даль.
— Если хочешь, можешь загадать мне еще какую-нибудь головоломку, — улыбнулся Соломон, глядя в живую, постоянно меняющуюся морскую гладь. — Уверен, ты припасла их достаточно много.
Билкис покачала головой.
— Это не имеет смысла. Уверена, ты легко отгадаешь их все. А я ведь не расплатилась еще с тобой за ту, первую, помнишь?
— И ты придумала уже, как это сделаешь?
— Мне кажется, что да! И я хочу это сделать прямо сейчас, в твоем милом и уютном доме…
И еще месяц, как песок, просочился сквозь время. Они любили друг друга на влажных простынях роскошного ложа, в ласковой колыбели теплого моря, на пропитанном запахом страсти прибрежном песке. Время начало обратный отсчет: для Соломона царица далекой страны стала первой его женщиной — всегда первой, всегда желанной, всегда единственной…
