Люди сидели ровными рядами на скамейках и покорно смотрели на президиум. Но покорность эта была только кажущейся. Это было скорее всего окаменелое упрямство. С самого утра сидят люди не евши, не пивши. Поначалу еще кое-как старались мотивировать свое нежелание создавать один колхоз в Петуховке. Говорили:
— Когда мужик сына женит, почему он отделяет его? Отдельный дом ему строит, хозяйство ему заводит, почему? — допытывался всегда смирный, рассудительный Мокрошубов, тезка Кульгузкина, тоже Тихон. — Почему? Да потому, что две бабы в одной избе ни за что не уживутся. Ни в жисть!.. А ты…
— Погоди, погоди, — поднялся из-за стола приезжий уполномоченный со смешной фамилией Сладких, говорят, закадычный друг Кульгузкина. — Погоди. А почему тогда, «ели уж ты привел такой пример почему младшего сына оставляет мужик при себе и все хозяйство на него переписывает?
— Так тут же проще пареной репы: старые становятся. И уже не сноха свекровке, а свекровка снохе подчиняется. Понял? Все равно кто-то должен верховодить между двух баб. Непременно. А ты, друг ситный, хочешь полдеревни под одну крышу загнать, — говорил он приезжему в надежде его вразумить. Кульгузкину он уже ничего не говорил, знал, что бесполезно. А на этого еще надеялся, как-никак издалека приехал, может, что-нибудь поймет в крестьянской душе.
К вечеру поняли, что бесполезно что-либо доказывать, что Кульгузкин, что этот Сладких — одного поля ягодки. И вообще вся ихняя власть — антихристово семя. Надули людей в гражданскую войну — воевали за одну власть, а подсунули опосля совсем другую… Так уныло рассуждали мужики, озираясь на двери, норовя выскользнуть во двор. Но в дверях незыблемо стояли два милиционера.
В пассивности просидели до позднего вечера. Потом начали возмущаться.
— Да что же вы творите? — кричали из зала. — Люди вытерпят. Они за десять лет привыкли ко всему, а скотина? Скотина непоеная и некормленая стоит! Скотина-то не колхозная, а своя.
— Это в колхозе некому бедную ни накормить, ни напоить…
Кульгузкин и уполномоченный окружкома Степан Сладких поочередно выступали перед мужиками, уговаривали.
— Дурьи вы головы, — горячился Степан Сладких, — для вас же стараемся, в новую светлую жизнь вас зовем, а вы, как бараны, уперлись. Хотите, я с вами останусь? Вот клянусь, останусь с вами в колхозе. Изберете председателем — буду председателем. Не изберете — буду рядовым колхозником. Вместе с вами буду работать в поле, со скотиной буду.
Собравшиеся, особенно женщины, подозрительно оглядели его галифе с кожаными леями, хромовые сапоги с утиным носом «Джимми». Единодушно решили: этот на скотный двор, в навозную жижу не пойдет. И вообще, на рядовую, физическую работу его, пожалуй, палкой не загонишь…
— Нет! — решили мужики. — Не будем больше создавать колхоз! Хватит одного колхоза в селе. Он и так-то на ладан дышит. А тут еще хотят…
— Вот, мил-человек, гусь ты наш лапчатый, куды ты нас толкаешь? Ты вот посмотри на тот колхоз, который в заречной части, который за Тунгаем. Его ж, должно, специально, в насмешку назвали «К счастливой жизни». Они же, эти колхозники, скоро ноги протянут. Ты посмотри: скотина, которую они согнали, почти вся подохла. А которая не успела сдохнуть, дорезали, съели. Двор-то скотный пустой у них! А урожай? Урожай у них — себя прокормить не могут. В план ничего нынче, в смысле, в прошлом году не сдали. Ни фунта! А ты сватаешь нас.
— Там руководить не умеют. Товарищ Сталин сказал: Нет плохих колхозов, есть плохие руководители…
— Ну вот, мил-человек, гусь ты наш лапчатый, бери этот колхоз и подними его. А мы посмотрим: ежели с пупа не сорвешь, поднимешь, тогда, может быть, и создадим свой колхоз.
— Ты — кулак! — закричал вдруг уполномоченный Сладких. — Ты — враг советской власти!..
— Да не кулак я, — проговорил он доброжелательно, С нотками покровительства. — Кузнец я. На, посмотри на мои руки… И ни какой я не враг советской власти. Партизан я. Красный партизан. Завоевывал эту власть. И в партии состою пятый год… Ленинского призыву я…
Гнать надо таких, как ты, из партии! Гнать за искривление классовой линии!.. — кричал уполномоченный. — Примазался к партии!..
— Нет, не я, это ты примазался к партии! — начал помаленьку сердиться кузнец, но все еще не теряя покровительственного тона.
Сам тон, каким с ним разговаривал простой деревенский кузнец, и обвинения, высказанные им, вконец оскорбили уполномоченного окружкома партии Сладких. Он вдруг тяжело задышал.
— Да я… да ты знаешь, я… — у него дух перехватило. — Да я… Это я-то примазавшийся… Да я…
Вскочил Кульгузкин, обнял за плечи друга.
— Ты, Нефедов, зря городишь, не знамши… Степан Алексеевич в партии с четырнадцатого года! Еще до революции вступил, а ты на него… Когда мы с тобой были еще совсем несознательными, он тогда уже в партии был.
Сладких оттолкнул Кульгузкина, шагнул вперед.
— Вы, темная масса! — бросил он в зал. — Идете на поводу у всяких горлопанов, идете против линии партии!..
Из заднего ряда раздался бодрый мужской голос с явно сдерживаемыми нотками раздражения:
