«В том, что я Кротов даю чесное и комунистическое и партизанское слово в том что я Кротов етих ошибок больше делат небуду и ето больше отменя неповторится Товаришы дело в том что я недорожу етим заработком ну и дорожу совестью. Мне будет очен неудобно перед своимя товарищами перед партийсами и перед партизанами я теряю бутто вся Связь с товаричами и я так волнуюс заету проклятую рюмку я с кулаками и подпевалами с кулатскими буду в корен бороться но от товаришов буттобы буду отолкнут и даю чесное слово то исти ошипки справлю и прошу всех товарищей дать мне каконибут партийное наказание ноети ошипки мною проделаны простит Прозба моя ковсем товарищам не отбрасыват миня от себя и от партии и небросайте миня от себя перед Товарищами в гряс лисом. Яваш.
Ксему подписуюс В Кротов
27.111.30 г.
Прозба если нелзя ето дело зделат то приколот ету бумашку отослат с материалом где будет разбор»
Члены бюро, напряженно слушавшие и с трудом вникавшие в смысл этого своеобразного (мягко говоря) покаяния, наконец облегченно вздохнули — дошел до них общий смысл: я — ваш! Не отторгайте меня! Не отбрасывайте меня от себя — я такой же, как вы. И вы такие, как я…
Ответственный секретарь окружкома обвел долгим взглядом поочередно всех членов бюро. Особо задержался на Данилове — он один из всех секретарей райкомов партии округа, который может высказаться против. И не только высказаться, но и возражать. И все-таки сказал:
— Я считаю: надо оставить его в партии. Несмотря ни на что, он все-таки наш человек. Все задания — и по продразверстке, и по коллективизации, и по мобилизации средств и выполнении финансовых планов, по выполнению контрольных цифр по займу он всегда выполнял досрочно. У него в сельсовете — ответственный секретарь заглянул в блокнот на столе перед собой, — у него стопроцентный охват подпиской на заем единоличного и колхозного сектора, неорганизованного и организованного населения. Он это умеет делать.
— Пить он не умеет! — сердито произнес Данилов.
— Пить не умеет — это точно, — согласился ответственный секретарь. — Стоит выпить хоть немного — ничего уже не соображает. Я его давно знаю.
— Он и трезвый ничего не соображает, не только, когда выпьет, — продолжал Данилов. — Думаешь, чтобы выполнить наши указания, нужно какое-то соображение? Не-ет. Соображения не нужно.
— То есть как не нужно, Аркадий Николаевич?
— Чтобы выполнить наши указания, надо быть просто держимордой. И ничего больше не надо.
— Ну, ты напрасно это говоришь. Это я тебе конкретно заявляю.
— Ничего не напрасно. Все наши указания не для народа, а против народа. Поэтому народ и противится. Поэтому и нужны такие вот держиморды, которые досрочно все выполняют.
Ответсекретарь окружкома насупил брови.
— Аркадий Николаевич, я очень тебя уважаю как известнейшего партизанского деятеля, я преклоняюсь перед твоим авторитетом, но ты — извини меня — опять становишься в оппозицию к генеральной линии партии. И я вынужден тебя предупредить…
Все члены бюро и работники аппарата окружкома настороженно притихли, поглядывая то на ответсекретаря окружкома, то на секретаря райкома — частенько так схватываются эти два человека. Многие считают, что по уму, по масштабу мышления Данилову бы управлять округом, а не этому, нынешнему. Но знают и другое: Данилов крайкому партии не угоден — слишком занозист, слишком ершист, со старыми партизанскими замашками, не с теми, которые называются «партизанщиной», а с теми, которые поднимали людей в атаку… Вот и держат его на одном из захолустных районов.
Кротова и на этот раз в партии, конечно, оставили — без него и без таких, как он, окружком давным-давно бы разогнали, не одно задание наверняка не было бы выполнено. А кто потерпит такого секретаря окружкома, который не выполняет и не в состоянии выполнять указания крайкома!…
Вторым был вопрос об итогах хлебозаготовок в районах округа.
