Сергей частенько ужинал у Даниловых (да и не только Сергей многие председатели колхозов запросто заезжали к секретарю райкома). На этот раз мать Данилова Феоктиста Михайловна принесла из погреба холодную окрошку, густую и ароматную. Ким тоже сидел за столом и не спускал глаз с Сергея. А Сергей украдкой от Аркадия Николаевича гримасничал, строил рожицы. Ким прыскал в ложку, по столу летели брызги. Аркадий Николаевич был занят своими
мыслями, не обращал внимания. Бабушка наставительно тыкала Киму пальцем в затылок:
— За столом не смеются!..
Когда после ужина вышли в ограду, за воротами стоял газик. Ким сморщил нос.
— Ты опять уезжаешь? — залез головой под ладонь Сергея.
— Служба, брат.
— После работы разве служба бывает?
— В партии, дружище, люди круглые сутки на боевом посту.
— А ты разве в партии? Ты же в комсомоле.
— Партия и комсомол — это единое целое.
— Ну да-а. Ты еще маленький, чтобы в партию.
— Кто это тебе сказал?
— Баба сказала.
— Так и сказала, что маленький?
— Та-ак… Нет, она сказала не маленький, а… молоденький!
Шофер крутнул заводную рукоятку, газик зафыркал, зачихал. Сергей оставил Кима за калиткой, пообещав ему в следующий раз обязательно посвятить вечер выжиганию по дереву.
Ехали молча. Сергей, облокотясь на спинку переднего сиденья, часто мигая, смотрел на мелькавшую ленту дороги. Старался не думать о Кате. Старался думать о работе, о Данилове, о себе. Но все было напрасным — весь мир сошелся на Кате. Вот человек, Аркадий Николаевич! Ему все в жизни ясно, он никогда, наверное, ни в чем не колеблется, не сомневается. Ведь районом руководить — надо же так хорошо жизнь знать, все понимать, за всем успеть. А он говорит, чтобы партийным работником быть, надо не только успевать за жизнью, а впереди своего времени идти… А тут на Катю наткнулся — и уже заблудился, не знаешь, как дальше жить, уже готов и работу бросить, и уехать домой. Слизняк. Говорят, у Данилова в гражданскую войну невесту отбил какой-то белогвардейский офицер, он и то не скис, огромным восстанием руководил и правильно вывел восставших, к общей цели привел, не заплутался.
А тогда ведь было очень просто заплутаться. Да и сейчас вести такой районище — это же надо соображение иметь. А то ведь так можно идти, идти, а потом оглянешься — пардон, товарищи, я вас не в ту сторону завел… А товарищи скажут: тут пардоном не отделаешься, выкладывай партийный билет…
Тут не свалишь на свою невесту, которую кто-то у тебя отбил, — мол, расстроился и поэтому проглядел… Все! Хватит вздыхать! Дело — и только дело! Всех девчонок — побоку.
С Катей теперь — только официально, как с секретарем комсомольской организации, раз уж ее избрали. Даже виду не показывать — будто ничего не случилось.
Аркадий Николаевич решил попутно заехать на воеводинские покосы. Километра три петляли по заросшей колее старого проселка. Наконец, вдали, у березового колка заметили две сенокосилки. Газик, свернув с проселка, запрыгал напрямик по старым кротовым норам. Сергея швыряло из стороны в сторону, подбрасывало вверх — было ощущение, будто он попал на решета соломотряса в огромной молотилке. У ближней сенокосилки газик последний раз подпрыгнул и замер. Аркадий Николаевич неторопливо вышел из машины, по-хозяйски окинул взглядом ровные валки, рослой сочной травы, подошел к склонившимся над косилкой мужчинам, поздоровался, деловито присел на корточки.
Что случилось?
Машинист, отбросив тыльной стороной ладони со лба мокрый чуб, к сердцах плюнул:
Морду набить кузнецу за такую работу! Посмотрите, Аркадий Николаевич, кто же так наклепывает? Полдня не проработал, дергач треснул. Говорил ему еще вчера: какой дурак такие дыры прожигает под болты? Ослабнут гайки. — а дерево сырое, обязательно усохнет— и расщепает все к чортовой матери! Так нет, машет рукой: проду-ужет… Вот и «продужело». Руки чтоб у него поотсыхали, у старого дурака! Век прожил, а ума не нажил. Думает, для колхоза как попало можно…
Сергей заметил в глазax Аркадия Николаевича, смотревшего на чубатого парня, теплый, ласковый блеск. Подсел ближе, сам потрогал разболтавшийся деревянный дергач, убедился: да, сделано небрежно.
Попробуй стянуть проволокой. Может, до вечера продержится.
Машинист сел на дышло, опустил кисти рук. И уже спокойней, деловитей сказал:
Я уж думал, Аркадий Николаевич. Но только ни черта но будет она держать, Такие бешеные обороты, где же проволока удержит…
А ты попробуй, — Данилов поднялся, отряхнул руки. Оно, конечно, другого выхода нет. Только ведь это одна маята будет.
Данилов повернулся к бригадиру.
— У вас что, все косилки так приготовлены, Иван Мефодьевич?
— Да нет, товарищ Данилов. Просто не доглядели с этой. В каждую дыру сам не залезешь, не проверишь.
— Чего ты, Иван, говоришь «не пролезешь», «не залезешь»? Я же при тебе кузнецу говорил, что не выдержит, ты же промолчал. Отвернулся, будто не слышал.
— Больно мне нужно прислушиваться к тебе. Ты всегда чем-нибудь недоволен, тебя не наслушаешься.
