Малый зал крайкома был многолюден, гудел приглушенно, вполголоса. А народ все подходил и подходил. Еще утром заведующий отделом Дыбчик, больше обычного сияющий, сообщил Данилову:
— Сегодня будет совместное заседание бюро крайкома и президиума крайисполкома. И не просто совместное, а расширенное! Многих секретарей райкомов и предриков вызвали. Роберт Индрикович выступит сегодня с большой речью. Программная речь будет.
— По какому вопросу?
— По секрету вам скажу: получено постановление цэка…
И вот зал наполняется. Многих секретарей райкомов и председателей райисполкомов знал Данилов. Некоторые подходили к нему, здоровались, шутя поздравляли с новой должностью. Подошел Матросов, моложавый, подвижный, секретарь Северного райкома партии.
— Приезжай, Аркадий Николаевич, к нам в район. По первому снежку на медведя пойдем, а? Сохатого много.
— Это хорошо бы. Да, слушай, мне сообщили, что к тебе в район уехал жить один мой партизан, исключенный из партии, ты бы…
— Знаешь, Аркадий Николаевич, — нахмурился Матросов, — сейчас не до партизан. Видишь, собрали всю нашу капеллу — непременно кого-то исключать будут из партии.
Не слышно, кого? Время такое? успевай только оглядывайся…
Вошла большая группа секретарей и предриков. Они оттеснили Матросова в узком проходе. Тот махнул рукой.
— Как фамилия твоего партизана?
— Егоров. Василий Егоров…
— Потом поговорим о твоем партизане…
За длинный, покрытый малиновой скатертью стол рассаживались члены бюро крайкома и президиума крайисполкома. Свободным осталось пока только одно место напротив председателя крайисполкома Грядинского. Ровно в шесть — минута в минуту — быстро вошел начальник краевого управления НКВД Заруцкий. В новой форме, внеденной ВЦИКом и Советом Народных Комиссаров около месяца назад — длинная гимнастерка тонкой шерсти, подпоясанная широким ремнем с портупеей. На отложном воротнике бордовые петлицы с двумя красными эмалевыми ромбиками, а на рукавах — золотистые широкие угольники. Все обратили внимание на новую форму, почти все увидели ее впервые. Когда Заруцкий сел, Грядинский наклонился к нему через стол, улыбаясь, что-то сказал. У того дернулась губа — получилось подобие улыбки.
Последним, легко и уверенно, вошел Эйхе. Высокий подтянутый, в темно-синем костюме и галстуке. Данилов сразу и не узнал его без бороды. Эйхе сел за стол, окинул зал своими красивыми с поволокой глазами.
— Начнем? С повесткой все знакомы? Возражений нет? Об итогах проверки партдокументов в томской парторганизации слово имеет секретарь горкома товарищ Селектор.
Аркадию Николаевичу всегда нравилось, как Эйхе проводит бюро — четко, конкретно, не размазывая вопросов, не потакая любителям длинных речей. За долгую работу секретарем райкома Данилов многое перенял у этого волевого, сильного человека. Прежде всего, перенял его способность быстро определять даже в самом хаотическом нагромождении фактов главный из них, выхватывать его и тогда уже расставлять все остальные. Вот и сейчас Аркадий Николаевич, слушая докладчика, не переставал наблюдать за секретарем крайкома. Тот переписывался о чем-то с Грядинским и Заруцким, изредка поглядывая на томича. Успевал и писать и слушать, не упуская ничего. Вот он, не поднимая головы, быстро переспросил:
— Сколько, говорите, исключили из партии? Триста девяносто три? А сколько из них разоблачены как контрреволюционеры?
— Девятнадцать.
— Это при проверке — девятнадцать. А при обмене партдокументов?
— Семь.
— Только семь? И вы думаете, что разоблачили всех?
Секретарь горкома нерешительно пожал плечами.
— Я вам гарантирую, что разоблачили не всех. Далеко не всех.
Секретарь горкома молчал.
Эйхе отложил в сторону бумажку, строго, но не повышая голоса, сказал:
— У вас есть еще что сказать конкретное, деловое? Если нет, прошу закругляться. Проверка — должна быть не ради проверки, а ради выявления и разоблачения врагов народа до конца, до последнего.
Томский секретарь постоял еще немного в конце длинного стола, потом собрал свои бумажки, отошел и сел у стены.
Первым выступил в прениях Грядинский, затем еще двое из членов бюро, потом — второй секретарь крайкома Сергеев. В заключение поднялся Эйхе.
Потрогал, словно собираясь с мыслями, черные англизированные усы.
— Кое-кто, — начал он, — пытался распространять махрово-оппортунистическую «теорию» о том, что двурушничество — это-де такой метод борьбы против партии, вскрыть который и до конца разоблачить невозможно. Эта вредная, оппортунистическая болтовня должна встретить беспощадный отпор. Товарищ Сталин в эти дни особо заостряет наше внимание. «Революционная бдительность, — говорит он, — является тем самым качеством, которое особенно необходимо теперь большевикам». И там, где организация живет настоящей полнокровной партийной жизнью, там, где партийная организация мобилизована и бдительность на высоком уровне, там, где внимательно и глубоко изучают каждого члена и кандидата партии, — там умеют за лицемерным обликом двурушника разглядеть звериную физиономию врага.
