В Томске этого нет. Весь Союз, вся научная общественность Союза очень живо обсуждали постановление президиума Академии наук об академике Лузине. Вся научная общественность СССР возмущалась отношением Лузина к советской науке. Раболепие Лузина перед буржуазной наукой заклеймила вся страна. В Томске же, где насчитывается около восьмисот научных работников, почти никто на дело Лузина, на статьи в «Правде» никак не отозвался, словно дело Лузина никакого политического значения не имеет. Неужели вы полагаете, что в Томске нет лузинщины, нет отдельных проявлений раболепия перед буржуазной наукой? Разве в Томске не было таких случаев, когда некоторые научные работники открыто заявляли, что настоящим научным работником считается лишь тот, труды которого печатаются за границей?
Товарищи из Томского горкома заражены гнилым либерализмом к врагам народа. Вот вам факты. В партийной организации индустриального института состоял некий Новиков. Еще в 1933 году этот Новиков вместе с другим студентом пришли к секретарю партячейки товарищу Хайновскому и, нагло наклеветав на партию, поставили перед ним ряд троцкистских контрреволюционных вопросов. Тогда они получили от парторганизации только предупреждение. Люди занимались явной контрреволюцией, а их всего лишь предупредили! Больше того, гнилые либералы, хорошо зная о контрреволюционном выступлении Новикова (а об этом знали не только в индустриальном институте, но и в горкоме партии) допустили, что он продолжительное время состоял членом парткома и редактировал вузовскую многотиражку, протаскивая в нее троцкистскую контрреволюционную контрабанду. И только недавно, после вмешательства крайкома, Новиков, наконец, исключен из партии. Разве это не притупление бдительности! Разве так учат нас разоблачать и разить врагов Центральный Комитет партии, великий вождь и любимый учитель всех трудящихся товарищ Сталин!
В той же парторганизации индустриального института окопался и долгое время безнаказанно орудовал троцкист Москаленко. Парторганизация «разоблачила» и исключила из партии этого троцкиста тогда, когда он уже был арестован органами НКВД…
Голос Эйхе накалялся. Все жестче и жестче слышались железные нотки. Данилов, тоже захваченный этой темпераментной речью, то и дело возвращался мысленно в свой район, к персональным делам, которые рассматривал у себя на бюро, перебирал факты, изложенные собственноручно Прокофьевым на допросе в районном отделе НКВД, и все время приходил к выводу, что враг действительно гораздо хитрее, чем это кажется на первый взгляд. А Эйхе продолжал крушить все новыми и новыми примерами.
— Начиная с тысяча девятьсот тридцать второго года руководство в партийной организации томской спичечной фабрики находилось в руках контрреволюционеров-троцкистов. Три секретаря парткома подряд один за другим были двурушники-троцкисты. Когда один вынужден был уйти, он создавал такую обстановку, что вместо него оставался другой двурушник-троцкист, являющийся членом подпольной контрреволюционной организации. Ловко и тонко маскируясь, окопавшиеся в этой парторганизации троцкисты прилагали все усилия к тому, чтобы сохранить свою контрреволюционную организацию. Если кто-либо из них проваливался или разоблачался, то секретари ставили в парткоме вопрос об исключении не как контрреволюционера, а за бытовое разложение, за пьянство или же как пассивного — одним словом, изыскивали такие мотивировки, которые давали бы возможность скрыть контрреволюционную работу и впоследствии снова проникнуть в партию…
Весь зал, не отводя глаз, смотрел на Эйхе. Несомненно, секретари райкомов тут же наспех тоже анализировали свою работу по проверке и обмену партдокументов и тут же намечали, что еще можно сделать, чтобы не допустить того, что допустили томичи.
— Наверняка, — утверждал между тем секретать крайкома? — эта подлая контрреволюционная деятельность заклятых врагов партии была бы вскрыта, если бы большевистская бдительность в партийной организации стояла на должной высоте, если бы горком партии был повседневно и тесно связан со всеми первичными партийными организациями.
Данилов видел, как обхватив руками голову, сидел секретарь томского горкома. Вспомнились слова Матросова: «Непременно кого-то исключать будут…» Да, наверное, томич последние минуты держит партийный билет. Сейчас Аркадий Николаевич очень сочувствовал своему коллеге, понимал его — даже при самом страстном желании разве так просто распознать врага? Вон в девятнадцатом году, когда конспирация и отбор людей были основой основ построения партии, он и то пропустил в подпольную организацию провокатора. Не только пропустил, но и потом выдвинул командиром самого крупного партизанского отряда.
И только когда тот убил комиссара, распознали его подлинное лицо.
