– Да нет, его с поверхности воды собирают. В тихую погоду что-то этакое то ли со дна всплывает, то ли приплывает, такое вроде студня, округлое, и бахрома свисает. Жжется не хуже крапивы. И вот то, чем жжется, и есть морское масло. Очень хорошо для растираний.
– Дяденька Василий, а что там девки на плоту делали? – спросил Федька.
– Вот на этом? А они, ты не поверишь, жемчуг ловили. Так-то за ним знатоки в верховья рек ходят, здешние поднимаются в верховья речки Сюзьмы, но немного раковин отрывается, и их выносит сюда. Я думаю, плот тоже оттуда принесло. Тут его вязать незачем. Речной жемчуг, Федя. Он раньше был в цене, девки им свои повязки и всякие кокошники расшивали. Теперь его гораздо меньше стало. Почему – не знаю.
Федька явно не поверил – не могло же на свете быть такого, чего бы не знал Василий.
Две поморки покормили гостей и напоили чаем. После чего плаванье продолжилось. Один из кочей остался в Сюзьме, остальные шли на север.
Пока море было относительно спокойным, Федька и Митя стояли на палубе, наблюдали за слаженными действиями поморов, высматривали на берегу приметные кресты. Потом море взволновалось, их загнали в трюм. И там, в трюме, они просидели остаток дня и всю ночь, выбираясь только для кормежки и известных нужд, справлять которые на судне их выучили поморы и дали также тряпицы – вытирать подмытые холодной волной задницы.
Поскольку для этих нужд следовало отправляться на нос коча, чтобы не загадить борта, Федька первым заметил вдали точку, и эта точка принялась расти.
– Соловки, Соловки! – закричал он. Поморы расхохотались и объяснили ему, что это пока лишь Жижгин остров, Соловки малость подальше, но тоже скоро появятся. После чего Федьку и Митю уже было не прогнать с палубы.
Обойдя остров с севера, кочи повернули на запад. И вскоре стала видна восточная оконечность Анзерского острова – Колгуев мыс. Федька и Митя решили, что путь окончен, но Родионов их огорчил – на Анзерском всего лишь скиты, а прибыть следует на Большой Соловецкий остров, и для того, чтобы причалить в нужном месте, подойти к самой обители, обогнуть его и зайти с восточного берега – там, на Соловецкой губе, были устроены причалы, и до монастырских Святых ворот – рукой подать.
Теперь плыть стало интересно.
За высокими берегами Анзерского острова скиты не были видны, а только главы церквей. Лишь одна гора возвышалась посреди острова, оказалось, называется Голгофой. Федька такого слова не знал, ему наскоро объяснили – в память о той злополучной горе, на которой распяли Христа. Митя, более образованный, крестился на главы церквей. И Славников с Гришей, в прежней жизни почти забывшие этот обычай, глядя на парнишку, также крестились.
Федька творил крестное знамение, даже немного смущаясь, было в этом движении нечто – не то чтобы непривычное, а из иного мира, не того, где он без дела болтался по Вологде, дрался и мирился с соседскими мальчишками, таскал на торгу у баб-торговок то морковку, то яблоко, строил козни злыдне и грелся в подвале у сапожника Харитона Данилыча.
– А вот и Троицка губа, – сказал старый помор Гаврила Иванович, показывавший парнишкам местность. – Цетыре версты длиной, вдается в остров, и в глубине – Анзерский скит. А иные скиты – на южном берегу.
А дальше уже была северная оконечность Большого Соловецкого острова.
Кочи обогнули ее и направились к югу.
Чем ближе была монастырская гавань – тем тревожнее делалось на душе у Славникова и у Гриши. Оба были не то чтобы далеки от веры – а скорее создали свою веру, которая почти не имела общего с посещением богослужений. Конечно, Славников дважды в год говел и причащался – как все в том полку, где он служил, и офицеры даже составили таблицу: кому когда, чтобы не все разом и служба бы от того не страдала. А среди молодых учителей гимназии вошло в моду умеренное, чтобы не прогневать начальство, вольнодумие, обсуждались итальянские новости, многие в душе поддерживали отважного Джузеппе Гарибальди и жалели, что вовремя с чужими документами не уехали бороться за свободу Италии. Когда читаешь статьи сочинителя Герцена в «Отечественных записках» и боишься, что сослуживцы на тебя донесут, мысли о вере рождаются примерно такие: Господи, помяни царя Давида и всю кротость его, отведи от меня гнев инспектора! Гриша же и о побеге в Европу не помышлял, его голова и сердце были в последнее время заняты только рыжей Лизанькой.
И вот им стало ясно, что придется наконец впустить в свою жизнь религию – и как-то с ней мирно сосуществовать все время своего трудничества.
Наконец они увидели издали ту обитель, где предстояло потрудиться во славу Божию.
Залив, где была гавань, был загражден с моря небольшими островками, имевшими странные названия – Бабья луда и Песья луда, а также – Игуменский островок, для прохода больших судов имелись узкие ворота – по обе стороны этого прохода стояли на каменных насыпях большие деревянные кресты.
