Ушаков посмотрел в лицо Ивану Петрову – взгляд у того был спокойный и пустой.
– Не проболтается?.. – почти без голоса спросил Ушаков.
– А что ж, дело нетрудное. Выведем его отсюда – и того…
– То есть… То есть ты?..
– А что тут такого?
Иван Петров чуть заметно усмехнулся. Светлые глаза же были – как две льдинки… как два платиновых кругляша с черными точками…
Ушаков понял наконец, с кем связался. Но обратного пути не было. Оставлять Морозова в крепости нельзя. Тащить его за собой на английское судно – нелепо. И в самом деле, что за беда, если одним пьянюшкой на свете станет меньше? Сынок Митя не пропадет – о нем иноки позаботятся. А больше никому Савелий Григорьевич Морозов и не нужен.
Может, даже благое дело совершит тот, кто избавит человечество от этакого сокровища.
– Жди тут, – сказал Ушаков, – сейчас я его отыщу. И постараюсь еще провианта спроворить.
Тут мог помочь Гриша Чарский. Вызвать его, наплести ему сорок бочек арестантов… Он – простофиля, ему любая чушь сгодится.
В ожидании Гриши Ушаков в укромном уголке достал план и еще раз порадовался своему рисовальному таланту. Дорожки и тропки были начерчены, хоть и впопыхах, но аккуратно. Вдруг вспомнил такое, что его от волнения пот прошиб. Ушаков слышал, как Друшлевский распоряжался поднять наверх, на стену, запас пороха и спрятать в Успенской башне. Нужно было пометить Успенскую башню, чтобы показать английским канонирам очень важную для них цель. Ушаков побежал к Никольскому храму, чтобы у свечного ящика разжиться карандашом. За такие сведения англичане, пожалуй, могли бы даже заплатить!
Иноки, послушники и трудники словно поселились на крепостной стене. Они судили и рядили, что станут делать английские корабли.
Простояв часов пять, оба судна снялись с якоря и пошли в сторону Кеми.
– Господь милостив, глядишь, и пронесет, – сказал архимандрит Александр. – Хорошо, что успели увести наш пароходик и карбасы. Но канонирам быть при орудиях! Хворым и дряхлым, что в крестном ходе шли, благословляю взять пожитки, уйти через Святоозерские ворота и двигаться к Филипповской пустыни. Господин Никонович, а вас я попрошу вместе со мной прогуляться по берегу. Пошлите на конюшни, пусть нам оседлают лошадей. И возьмите с собой Крылова, возьмите Друшлевского и Соколова. Посмотрим, как оно там…
Прогулка оказалась не слишком долгой – «Бриск» и «Миранда» повернули обратно. Шли они прямо к Святым воротам. Попасть к причалам не могли, да это и не требовалось. Пароходы-фрегаты встали ровнехонько против замаскированной двухпушечной привратной батареи. После чего над «Мирандой» были подняты разноцветные флажки.
– Что-то они нам хотят сообщить, – сказал Бугаевский. – У моряков своя азбука, но я ее не знаю.
– И в книгохранилище она вряд ли найдется, – ответил архимандрит. – Эй, сыщите мне Крылова! Может, в инвалидной команде найдется бывший мореплаватель.
– Ваше высокопреосвященство, у нас есть еще резерв.
Бугаевский невесело усмехнулся.
– Какой резерв?
– Узники. Вряд ли их сюда издалека везли. Может статься, в подземной тюрьме как раз сидит тот, кто нам надобен.
Ни одного знатока морской азбуки в крепости не нашлось. Зато архимандрит обратился к узникам с краткой речью – предложил принять участие в обороне обители. Это для них означало – выбраться из сырого подземелья на свежий воздух, на солнышко. Желающих торчать в тюрьме не нашлось.
Не дождавшись ответа, англичане, видимо, обвинили иноков в высокомерии и открыли пристрелочный огонь. Канониры Друшлевского по знаку архимандрита ответили тем же. И оказалось, что на эту батарею – вся надежда: шестифунтовые пушки на западной стене крепости оказались бесполезны, их ядра не долетели до английских кораблей. Ядра неприятеля же били по мощным гранитным стенам, но без всякого успеха. Береговым артиллеристам повезло более – одно из выпущенных ядер угодило в «Миранду». Англичане отступили, «Миранда» первая отошла подальше и, встав за мыс Кладбищенский, куда русские ядра и снаряды не долетали, начала чинить повреждения.
– Надо же, как славно строили стены триста лет назад, – сказал Бугаевский. – Или когда, ваше высокопреподобие? Три десятка выстрелов – а на стенах разве что царапины.
– Ворота повредили, – напомнил Друшлевский.
– Эти стены еще при митрополите Филиппе ставили, дай Бог памяти… – архимандрит задумался. – Это наш святой, он нас бережет, хотя часть мощей увезли в Москву. А он-то здесь! Оттого стены и крепки. Ворота – починим…
Испуганные иноки и трудники судили и рядили в меру своего понимания. Никаким делом их не озадачили, и те, кто не ушел из крепости и не отправился молиться в монастырские храмы, бесцельно слонялись по двору.
Чего ждать – никто не понимал.
Странница Федуловна была недовольна своим паломничеством – хотя бы потому, что оно затянулось. Она, конечно, знала, что останется в обители на зиму, но как-то иначе себе это представляла. А ее усадили за починку одежды! Да еще проверяли, как она выполнила дневной урок. Но это бы еще полбеды. Ее лишили тех маленьких радостей, без которых и жизнь не мила.
