Оставался важный вопрос – как договориться с англичанами.
Отношения с иностранными языками у Сидора Лукича были самые унылые: пардон, мадам, мерси и сильвупле, да еще кое-какие картежные словечки. Не было у него никогда необходимости во французском наречии, в английском – тем более. А корабли, которые могли подойти к Соловкам, были английские либо французские. Как-то следовало объясниться с офицерами, попав на судно. Хотя бы назвать свое имя и попросить о вознаграждении.
Ушаков даже пробрался в книгохранилище, но там растерялся – не мог взять в толк, на каких полках стоят лексиконы. Перебрал несколько книжек божественного содержания и удрал.
Единственное, что пришло на ум, – спросить Гришу Чарского. Тот учил гимназистов французскому и мог знать немного по-английски – по крайней мере, этого желалось Ушакову.
Гришу он отыскал в просфорне.
Гимназический учитель, таская тяжелые противни, квашни и мешки с мукой, как-то незаметно для себя окреп и уже не выглядел жалким и худосочным воробушком, как при своем появлении в обители. Вроде бы и пудовыми грузами не ворочал, а весь день то одну тяжесть вверх поднимешь, то другую на десять шагов перенесешь. Даже ляжки и икры от такой жизни округлились, и если бы Гриша вздумал сейчас втиснуться в свои вологодские панталоны, то сильно бы удивился. Забавнее всего, что и борода, которую он еще в Вологде пытался отрастить на модный лад, тоже окрепла, стала гуще.
– Вы хотите брать уроки французского языка? – удивился Гриша.
– Да, хочу. Григорий Семенович, не век же мне на Соловках спасаться. Я говорил по-французски, право, говорил, но давно, все перезабыл, – соврал Ушаков. – А хочу быть принят в приличном обществе. Григорий Семенович, если я в чем вам грешен, простите Христа ради!
Ушакову до такой степени требовался сейчас иностранный язык, что мольба о прощении получилась вполне искренней.
Гриша знал, что таких мелких пакостников, как Ушаков, следует прощать без рассуждений, но не сам до этого додумался, а услышал о прощении во время исповеди. Делать нечего – в тот же день после вечерней службы он во дворе сел с Ушаковым на пушечный ствол и начал с обычных вещей: приветствий, сообщения о своем имени и местожительстве, чисел, простейших вопросов. Ушаков был прилежным учеником, все исправно повторял, записывал на бумажке русскими буквами и даже к следующему занятию почти ничего не забыл.
Вечера были светлые и долгие, ночная тьма почти что не опускалась на Соловки.
При таком освещении Ушаков мог, забравшись в укромное место, старательно вычерчивать план обители со всеми башнями, воротами и церквами. Это занятие ему нравилось – рисовать он всегда любил. И даже изобразил маленьких человечков во дворе возле архимандричьих палат.
И, опять же, никто не знал, что в обители – два Ушаковых. Ушаков-первый, дневной, вместе со всеми был готов защищать крепость. Ушаков-второй, ночной, рисуя, представлял себе в подробностях, как доплывет до английского судна, как отдаст план монастыря джентльмену в чине капитана, как будет поселен в благоустроенной каюте (ни одной каюты он никогда не видел, но полагал, что там жить приятнее, чем в монастырской келье). А потом корабль возьмет курс на Европу!
Это было фантазией до того дня, когда дозорные с башен рано утром сообщили – вдали показались два крупных судна, которые ни на русские канонерки, ни на поморские кочи и лодьи вовсе не похожи. Мачты у них были удивительной высоты – поскольку Соловецкие острова были в стороне от торгового морского пути, то насельники обители и не видали никогда больших судов с такими мачтами. А также не видали судов, за которыми бы тянулась в небе полоса дыма.
Это были пароход-фрегаты «Миранда» о пятнадцати пушках и четырнадцатипушечный «Бриск».
Бугаевский, глядя на них в подзорную трубу, понял, что придется иметь дело с винтовыми пароход-фрегатами. Он знал, что суда с паровыми двигателями есть и в российском флоте, причем довольно давно, но – колесные; отчего-то государь не доверял винтам.
– Вот бы сейчас сюда «Богатыря», – сказал он Соколову. – Тоже ведь пароход-фрегат, да еще первый у нас. То-то была бы морская дуэль! Но «Богатырь» стоит в Кронштадте, и сюда его уж не погонят…
Ушаков пришел в ужас – но не тот ужас, что охватил многих насельников обители. Он вдруг понял, что события будут разворачиваться очень быстро, и действовать придется соответственно. Поблизости от крепости обретается Иван Петров – но что, если времени на поиски Петрова судьба уже не оставила? Ушаков знал, где именно его искать, но Иван Петров не сидит сиднем на одном месте – он бродит по лесу, выходит к озерам, ловит рыбу.
Значит, остается Савелий Морозов. В одиночку затевать плаванье навстречу англичанам Ушаков побаивался, вдвоем же – как-то веселее.
Он отыскал Морозова на крепостной стене, над Сельдяными воротами, откуда тот вместе со взволнованными насельниками следил за движением английских пароходов-фрегатов. Вместе они спустились вниз и нашли укромный уголок за зданием складов, которые иноки, как издавна повелось, называли Рухлядной палатой.
