– Послушай, Савелий Григорьевич, что я надумал… – Ушаков помолчал. – Тебе не осточертело это сидение на Соловках, топор не осточертел? Вилы не осточертели?
– Да уж… – пробормотал Морозов.
– Я так думаю, мы тут все свои грехи на десять лет вперед замолили.
– Ну и что?
– Давай уйдем!
– Куда? – безнадежно спросил Морозов.
– Ты за меня держись, со мной не пропадешь! Мы добудем лодку и пойдем навстречу английским кораблям. Нас подберут, право, подберут! И уж не выдадут! Ну, подумай, кто ты здесь? Был приказчиком, стал лесорубом, теперь вот за конями смотришь. Еще Бога благодари, что нужники чистить не заставили. А там – там ты человеком станешь! Я о тебе позабочусь!
– Ты что это, Сидор Лукич? – испугался Морозов. – Какие тебе корабли? Ты в своем уме?
– Я-то в своем, а ты? Они как примутся палить по обители – от нас одно мокрое место останется. А потом высадят десант! – новое слово уже было всем известно, и простые души представляли себе этот «десант» чуть ли апокалиптическими всадниками.
– Да ну тебя… – Морозов перекрестился.
– Говорю тебе, самое безопасное место теперь – на английском корабле. Я тебе, дураку, добра желаю. Собирай пожитки, и я тоже соберу, уйдем вместе. Небось, нас не обидят!
– Да как же ты с ними разговаривать собрался?
– У них непременно есть толмачи. Да я на всякий случай у Гришки Чарского уроки брал. Не пропадем!
Морозов вздохнул – напор Ушакова оказался сильнее проповедей архимандрита Александра.
– Беги скорее! – велел Ушаков. – И будь наготове.
Тем временем пароходы-фрегаты повернули к гавани Большого Соловецкого острова. Подойдя, оба судна бросили якоря и встали на небольшом расстоянии от берега.
– Ну вот, пожаловали гости дорогие, – сказал архимандрит Александр, стоявший на Успенской башне. – Ну что же… Остер топор, да и сук зубаст. С Божьей милостью – справимся!
Он усмехнулся, и в прищуренных глазах отец Маркел увидел ту самую веселость, что раньше его смущала. Архимандрит затеял нечто неожиданное…
– Отец Варнава, отец Матфей, велите звонарям подниматься на колокольни. Начнем оборону с крестного хода. Жаль, лучшие наши хоругви увезли…
– Крестный ход? – удивился Бугаевский.
– Плац-парада и войска, чтобы показать, как оно марширует, у нас нет, – отрубил архимандрит. – Чем богаты – тем и рады! Да и сказано: «сила моя в немощи совершается».
– Послание апостола Павла к коринфянам, – вспомнил отец Матфей.
– Вот и явим им, окаянным, нашу немощь. Которая должна стать вместилищем для Божьей силы. Пусть видят больных, хромых и увечных старцев на крепостной стене.
– Вам вовсе не страшно, ваше высокопреподобие? – спросил Бугаевский.
– Даже не знаю, что ответить. Я ведь полковой священник. Сперва меня, как только рукоположили, поставили в Полоцкий пехотный полк. Пять лет прослужил – перевели в Рыжановку, словно бы в отставку отправили. Пожил я там, пожил, да и запросился обратно в армию. Тогда поставили священником в Алексопольский егерский полк, и я там пятнадцать лет прослужил. То есть всегда был готов к тому, что вот – приказ из столицы, и мне с моим полком выступать… Понимаете – всегда был готов к тому, что солдатиков моих отправят на театр военных действий, а как же они без меня? И это во мне укоренилось…
Вицентий Друшлевский служил честно, в устройство батарей душу вкладывал, а что в церкви не ходил – так своего храма у него, католика, на Соловках, понятное дело, не было. Точно так же пренебрегал церковными службами еще один удивительный человек – норвежец Ларсен, поселившийся на острове из чистого любопытства, да тут и застрявший.
Поэтому они глядели издали, как собирались во дворе братия и трудники для крестного хода, как выносили из храмов образа и раздавали людям свечки, как те, что покрепче, помогали идти дряхлым.
Выстроившись, как положено, братия во главе с архимандритом стала неторопливо подниматься на крепостную стену, чтобы обойти по ней всю обитель и тем организовать ее духовную оборону.
– Становись, Митенька, с нами, – велел воспитаннику отец Софроний. – Ступай чинно, молись… ну, молись, как умеешь… Прости, я о твое плечико обопрусь. Ноги плохо держат…
Митя оказался рядом с высоким иноком, что нес хоругвь, на которой – Спас Нерукотворный. Видно было, что хоругвь – тяжела, однако инок держался стойко. Это был первый крестный ход в Митиной жизни – в Вологде, когда торцовское семейство уходило на Рождество и на Пасху в церковь, чтобы пройти вокруг нее крестным ходом, Митю обычно оставляли в лавке, и там же с ним запирали дворового пса – мало ли что.
Парнишка глядел с высокой стены на море и на два вражеских корабля, а сам думал: понимают ли они, те, которые на кораблях, что тут – крестный ход?
Та же мысль беспокоила и многих других – Митя услышал за спиной:
– А ну как сейчас прямо по нам палить начнут?
– А ведь могут…
– Нишкните вы, нехристи…
Крестный ход был недолог – хотя шли медленно, при этом громко читалось Евангелие, пелись ектеньи, а времени потребовалось совсем немного.
