Вышинский гордился успешно проведенными под его руководством политическими процессами, имевшими широкий резонанс, которые завершились оглушительными победами. Исполняя приказы вождя, шел на явные нарушения законов, оправдывался, что многие устарели, требовал их отмены или исправления, верил, что новый процесс станет важной вехой в его карьере.
Впился взглядом в следующее письмо, стал выискивать между строк скрытый смысл. Попытался угадать, что могло заинтересовать в нем Сталина, не порвавшего послание, не выбросившего его в мусорную корзину, и увидел на полях карандашные знаки. Напротив упоминания Бухариным французской революции, истребления якобинцев стоял большой восклицательный знак — видимо, вождю понравился намек, ассоциация двух революций — в прошлом в Европе и ныне в СССР, когда пришлось убирать старых революционеров, которые не приняли линию новой власти. В другом письме Сталин подчеркнул признание Бухарина в любви к Кобе.
Могу с гордостью сказать, что все последние годы со всей страстью и убежденностью защищал линию партии, руководство ею Сталиным.
Коба! Не могу не написать тебе, ибо и теперь ощущаю как близкого. Стал питать к тебе такое чувство, как к Ильичу, родственной близости, громадной любви, безграничного доверия как к человеку, которому можно сказать все и все написать.
До чего же ужасно, противоречиво мое здесь положение, ведь любого тюремного надзирателя-чекиста считаю своим, а он смотрит на меня, как на преступника… Мелькает мечта: а почему не могут посадить под Москвой в избушке, дать другой паспорт, двух чекистов, позволить жить с семьей, работать на общую пользу над книгами, переводами под псевдонимом?..
В Наркомате юстиции знали Андрея (в метрике Анджей) Януарьевича всегда строгим и несколько удивились бы, увидев, что губы начальника собрались в улыбку. Причина была проста, Вышинский вспомнил знакомство в 1905 г. в камере Баиловской тюрьмы Баку с мрачным, неразговорчивым грузином с высохшей рукой, по тюремным документам Гайозом Нижарадзе, представившимся Кобой родом из Гори. Часами, поджав под себя ноги, с перекинутым через плечо башлыком, сидел на нарах.
Не сразу Коба сошелся с молодым поляком, меньшевиком, ожидающим суд за участие в забастовке, щедро делившимся продуктовыми посылками, получаемыми с воли от жены Капочки. От скуки стал брать у него уроки эсперанто, но терпения хватило ненадолго. Чтобы поторопить медленно тянущееся время, вступал в споры с эсерами, как должное воспринял почтение к себе уголовников. Спустя почти четверть века два сокамерника встретились, Коба не забыл Вышинского, порекомендовал на службу в советскую юстицию, стал оказывать содействие.
Вышинский перечитал строки Бухарина о желании под новой фамилией, в окружении семьи жить в избушке и сочинять книги, делать переводы.
«Не зная, что умен, посчитал бы за круглого дурака, выжившего из ума. Ишь чего захотел — прожить отведенный судьбой век под столицей с любимыми дитем и женой, заниматься бумагомаранием. Прожектер, витает в облаках. Не осознал, что попал в переплет, в глухой тупик, откуда нет выхода, остается сдаться или разбить себе лоб об стену. Сталин, как всегда, дальновиден, знал, что оставлять неглупого и посему опасного врага на свободе, значит, навредить своему авторитету, иначе Бухарин расшатает его трон, сгонит с него».
Вернулся к чтению.
Здесь я гибну. Режим очень строгий, нельзя громко разговаривать, играть в шашки, шахматы, выходить в коридор, кормить голубей в окошке, что позволяли в царских чертогах…
«О чем мечтает, когда камера глубоко под землей? Вспомнил, как до революции пользовался в тюрьме ежедневными прогулками, навещал в соседних камерах друзей, устраивал с ними шахматные турниры, писал на волю, получал ответные послания!».
Но зато полная выдержка, вежливость, корректность даже младших надзирателей. Кормят вполне хорошо, но камера тесна и круглые сутки горит свет. Натираю пол, чищу парашу, что приходилось делать до Октября, но сердце разрывается оттого, что это советская тюрьма. И горе и тоска мои безграничны…
Снова на ум пришла царская тюрьма, где так же занимался уборкой.
«Интересно, где сегодня встретил вежливых надзирателей? Нынешние не позволяют даже в мелочах нарушать распорядок. Напрасно прежде считал талантливым теоретиком и практиком революционного движения, историком партии, пропагандистом учения Энгельса, Маркса, крупным философом, блестящим полемистом, оратором. В личных письмах показал себя глупцом, надеющимся на несбыточное».
Позабавила в письме приписка:
Прошу кроме И. В. Сталина данное письмо не читать.
Увидел в верхнем левом углу резолюцию:
Вкруговую. И. Сталин
Внизу письма стояли мнения членов Политбюро:
По-моему, писал жулик. В. Молотов
Все жульничество: я не я и лошадь не моя.
В. К а г а н о в и ч, М. К а л и н и н
В следующем письме уже не было фамильярного обращения на «ты».
