Присоединил последнее из тюрьмы письмо к другим и, несмотря на скопившуюся за долгий день усталость, необходимость приклонить голову к подушке, стал набрасывать тезисы своей речи на будущем процессе. Продумывал не только каждую фразу, а и слово, желая, чтобы оно било и в бровь и в глаз, стало понятно миллионам, сказало миру, что гуманное советское правосудие не прощает подлых врагов, и те за антисоветскую деятельность обязаны платить собственными жизнями. Верил, что речь станет классикой, ее будут изучать студенты юридических институтов. Утром, успев соснуть лишь пару часов, поспешил на службу в прокуратуру. Приказал секретарю извлечь из архива старые, с грифом «Строго секретно» документы, чтобы ознакомиться с обращением Генриха Григорьевича к чекистам.
За последнее время ко мне через ЦК, прокуратуру, а также непосредственно поступил ряд заявлений и жалоб на действия отдельных сотрудников, допускающих такие приемы в действии, которые вынуждают обвиняемых давать ложные показания и оговаривать себя и других.
При расследовании оказалось, что подавляющая часть заявлений представляет собой гнусную ложь наших классовых и политических врагов, которые пытаются при помощи клеветы на ОГПУ ускользнуть от заслуженного наказания. За годы борьбы с врагами пролетарской революции сотрудники ОГПУ показали себя стойкими борцами за дело рабочего класса, решительно и беспощадно расправляясь с классовыми врагами. Органы ВЧК — ОГПУ никогда не позволяли себе проявления жестокости или издевательства над врагом — в этом громадная внутренняя сила ОГПУ.
Славным боевым девизом ОГПУ всегда была и остается «Беспощадная борьба с контрреволюцией, но не жестокость в отношении врага». Этим лозунгом неуклонно должны руководствоваться и впредь.
Мы всегда побеждали не применением особых методов при допросах, а силой сознания своей правоты. Партия и рабочий класс не простят, если станем прибегать к приемам наших врагов. Издевательства над заключенными, избиения и применение других физических способов воздействий являются неотъемлемыми атрибутами белогвардейщины. Вместе с тем предостерегаю от ослабления борьбы с контрреволюцией, проявления расхлябанности и беспомощности перед лицом упорного и не сдающегося врага.
Обращение подкреплял приказ «О дисциплине»:
За последнее время значительное количество фактов говорит о проявлении недисциплинированности, а в некоторых случаях о полном отсутствии дисциплины в рядах чекистов. Недисциплинированность начинается с проявления неряшливости, небрежности в ношении формы, пьянстве и распущенности, что неизбежно приводит не только к ухудшению качества работы каждого чекиста, но и к притуплению энергии и бдительности. Традиции железной чекистской дисциплины, выкованной в борьбе с к.-р., подменяются иногда семейственностью.
За год до ареста Ягода напомнил подчиненным о закрытом письме ЦК партии по поводу убийства Кирова, приказал покончить раз и навсегда с оппортунистическим благодушием, так как чем безнадежней положение врагов, тем охотнее они хватаются за крайние средства в борьбе с советской властью.
Как показала проверка, некоторые руководящие работники органов НКВД не извлекли для себя всех уроков убийства тов. Кирова, не положили в основу работы мои указания, не обеспечили требование по охране государственной безопасности. Некоторые руководители органов НКВД привыкли только командовать, не способны сами практически работать, не учат подчиненных им работников. Эти вельможи не годны для работы на боевом посту.
Потребовал улучшить условия труда оперативного состава, не получающих горячей или холодной пищи, даже стакана чаю.
Комнаты для ведения следствия грязные, отсутствуют элементарные удобства — чистые умывальники, полотенца, мыло, нет настольных ламп. В самом здании НКВД, благодаря неумелому внутреннему распорядку, начальники отделений, их помощники, несмотря на перегруженность, вынуждены нерационально тратить рабочее время на получение стакана чаю, бутерброда и т. д.
Забота о подчиненных умилила Вышинского, он стал по-новому относиться к подследственному.
Звонок из Кремля заставил прокурора покрыться холодным потом: секретарь Сталина потребовал не отходить от аппарата. У Вышинского сдавило дыхание, рука с трубкой дрогнула.
«Виделись два дня назад. Зачем вновь понадобился? Неужели ждет нагоняй, снятие с поста, перевод с большим понижением на периферию, наконец, самое страшное — переселение в одну из тюрем?»
Холодный пот сменился горячим — лоб запылал.
Прошла минута, другая, показавшиеся Андрею Януаровичу целой вечностью. Наконец в мембране послышался знакомый хрипловатый голос заядлого курильщика.
— Хочу поздравить с успешным окончанием изрядно затянувшегося следствия.
О конце наиболее важного на сегодняшний день следствия говорить было еще рано, но Вышинский не раскрыл рта, прекрасно зная, что вождя нельзя перебивать, тем более поправлять.
