«Не я решал, кого оставить в живых, кого отправить к праотцам. Если следствие не исключит хотя бы части обвинений, выброшу козырь, от него не поздоровится многим высокопоставленным лицам, чьи портреты размещены на обложках школьных тетрадок. Волосы станут дыбом от перечисления растратчиков государственных средств, получателей крупных взяток, смотрящих сквозь пальцы на творимые безобразия в промышленности, сельском хозяйстве, науке, культуре, делающих приписки в отчетах, беззастенчиво лгавших. Перечислю преступления уголовного характера тех, кто считается ангелами, почти святыми. Но не буду спешить преждевременно открывать свои карты, иначе осведомленность ударит по мне, заткнут рот, выбьют мозги… Рано или поздно Сталин поймет, что без моей помощи ему не победить оппозицию как внутри страны, так и за ее пределами, не усидеть на троне. Верного пса можно за провинность отстегать, но не отправлять на живодерню…»
Неожиданно Родос устроил перерыв в допросе — чаепитие, поинтересовался личной жизнью известных артистов. Николай Иванович с готовностью утолил любопытство, поведал о разврате исполнителей главных ролей в фильмах, спектаклях, смене любовников и любовниц, беспробудном пьянстве, закулисных интригах.
«О жареных фактах в жизни других могу рассказывать часами. Пусть наслаждаются сплетнями с душком, лишь бы не брали дубинку, на теле не появлялись синяки, ссадины, на голове шишки, впрочем, могут избить, не оставляя следов, чтобы на суде предстал целым, невредимым».
После светской беседы (говорил Ежов, Родос с Сергиенко внимали) допрос возобновился. Николая Ивановича радовало, что нет вопросов о драгоценностях, не найденных при обысках.
«Если спросят, отвечу, что не имею понятия, куда дела жена, иначе к обвинениям добавят присвоение принадлежащих арестованным ювелирных безделушек».
Стоило вспомнить супругу, как ее имя прозвучало вновь.
— Не умно оправдались в непричастности к смерти Гладун. Расправились с женой, когда почувствовали с ее стороны угрозу разоблачения своей преступной деятельности, связей с подданной Германии гражданкой Стеффорн, которой во время любовных в постели утех выбалтывали государственные тайны.
Следователь имел в виду Петрушеву, закадычную подругу жены, которая вышла замуж за немца и уехала в Баварию. Златокудрая, с прекрасной фигурой, она нравилась не только Ежову, но гостья не делала попыток что-либо выведать.
— Также имеются данные о вашем позорном, противоестественном влечении к мужчинам, участии в оргиях.
Ежов не знал, как опровергнуть чудовищное обвинение.
«Следом за гомосексуализмом пришьют подготовку взрывов метро, мостов, туннелей, отравление пищи в кремлевской столовой, открытие шлюзов канала для затопления столицы, прочую несусветную чушь, в которой прежде обвиняли других».
— Перейдем к вашему руководству комиссией партийного контроля в старом ЦК. На хлебные посты назначали исключительно по знакомству, так сказать, по блату, в результате на командные должности попадали недостойные, компрометирующие советскую власть, партию. В загранкомандировки отправляли политически незрелых, которые стали невозвращенцами.
Очередные обвинения, как ни странно, порадовали Ежова.
«Пусть льют ушаты грязи, лишь бы забыли о мужеложстве».
— При вашем активном участии внутри органов зрел заговор, который, благодаря бдительности честнейших большевиков-чекистов, был своевременно предотвращен. На первом допросе бывший нарком Украины Успенский рассказал о вас довольно много нелицеприятного, высветил мелкую душонку…
Известие об аресте Успенского опечалило.
«Предупредил, что вместе со мной попал под обстрел, посоветовал скрыться, жаль, что не удалось. О его показаниях против меня следователь врет безбожным образом, Успенский даже под дулом пистолета не стал бы меня топить».
Родос, словно услышав мысли стоящего перед ним, зачитал отправленную Ежовым в Киев Успенскому шифрованную депешу.
— Желание уберечь предателя от ареста не сработало. Успенского взяли тепленьким при переходе границы. Как проведали о данном товарищем Сталиным указании взять врага за шиворот? Посмели прослушивать телефон вождя, узнали, что арест на контроле у секретаря ЦК Украины, члена тамошней «тройки» товарища Хрущева?
«Если следствие располагает моей депешей, ее расшифровали, то ничего не остается, как признать попытку спасти товарища», — решил Николай Иванович.
Два грузина — точнее, осетин и мегрел — общались исключительно на родном гортанном языке, один называл другого Кобой, Сосо, второй — собеседника Лаврентием.
— Плохо выглядишь, Лаврентий. Опять всю ночь провел с очередной любовницей? Умерь пыл, иначе помрешь в объятиях примадонны театра или студенточки.
— Мамой клянусь, на общение с женщинами нет времени. Много работы, редко вижусь даже с Серго, внучками — уезжаю на службу, когда спят, возвращаюсь, снова вижу спящими.
— Раз говоришь, что работы выше головы, хвастайся успехами.
— В последнем квартале перевыполнили план по изъятию врагов. Расплодились как тараканы. Впечатление, что прячутся за каждым углом. Берем одних, на смену сразу появляются новые.
