— Это неоспоримый закон диалектики — освободившееся место не бывает долго пустым. Забудь, по крайней мере на время, о женщинах, уделяй больше внимания непосредственно работе. Врагов как внешних, так и внутренних пока еще много, если всех не переловишь, всадят нам с тобой ножи в спины. Давно знаешь «Ежевичку»? Был сладкой ягодой, стал ядовитой.
— Познакомился в тридцать втором, когда он перебрался из Средней Азии.
— Что скажешь о нем? Хочу проверить твою наблюдательность.
— Упрям. Гнет свою линию. Не слушает ничьих, кроме твоих, советов. Излишне горд. Хитер, себе на уме. К подчиненным требователен. Сильно комплексует из-за карликового роста. Встретил меня настороженно, увидел опасного конкурента. Будет нелегко сломать.
— Верю, справишься со своими орлами. Только не переусердствуй, когда станете добывать признания.
— Сделаем шелковым. Все подпишет, на коленях ползать будет, со слезами молить о пощаде.
— Не забудь, имеешь дело со стреляным воробьем.
— Как все смертные боится боли. Когда назначать суд?
— Про суд забудь. Хватит играть в демократию, соблюдение законности, будоражить страну нашими сугубо внутренними делами. Не повторим прошлых ошибок с говорильней на сцене Дома Союзов, трескотней о процессе в газетах, по радио. Суд проведем закрытым. Гласность вредна, накажем виновного без лишнего шума.
— В народе возникнет нежелательный вопрос: куда делся нарком с большими звездами в петлицах?
— Разговоры пресечем на корню. Народ должен трудиться, а не задавать вопросы. До Ежова тысячи сменили шикарные кабинеты на тюремные камеры, бараки лагерей, мундиры и костюмы — на арестантскую робу, ресторанные деликатесы — на баланду, и разговоров не было. Не мне тебя учить, как поступать с болтунами. Народ понимает, что железной метлой сметаем с нашего пути препятствующих походу к коммунизму семимильными шагами, повышению благосостояния трудящихся, развитию индустрии, получению высоких урожаев.
Сталин чуть шевельнул здоровой рукой и завершил трескучую тираду:
— Встречался с главным на сегодняшний день арестантом?
— Много для него чести. Пусть общается с ведущими его дело. Докладывали, что ведет себя, как попавшая в мышеловку тварь.
— Полностью себя исчерпал. Следовало убрать значительно раньше. Ягоду окрестил Ягодкой, его Ежевичкой, а как называть тебя? Мушмулой, Мандарином, впрочем, последнее подходит лишь к китайскому императору.
— Желаю оставаться Лаврентием.
— Могу звать Князем, ведь в твоих жилах благородная кровь князей Дадиани.
— Это Нино унаследовала княжеский титул, а я чистокровный крестьянин.
— Что с родственниками заключенного?
— Жена чувствовала, что ожидает дорогого муженька и предусмотрительно лишила себя жизни, иначе оказалась бы сейчас по соседству с мужем.
— Сделал любовницей?
— Не успел, дорогу перешли Шолохов и одесский жид Бабель. Прежняя жена Титова[68] сейчас замнаркома земледелия, с бывшим мужем связи не имеет.
— Имел дочь.
— Не родную, взял из приюта, вернули туда, сменили фамилию на Иванову.
— Когда служил под началом Ежова, он опирался на тебя, на кого теперь сам опираешься?
— На хорошо зарекомендовавших себя по совместной работе в Грузии.
— Картвелы?
— Не все. Меркулов кацап, Кобулов тоже, но родом из Тбилиси, Гоглидзе вырос близ Кутаиси, Деканозов из Баку.
— А где корни Ежова? В анкетах, автобиографии нет данных, где родился, кем были родители. Своевременно убрали из водного транспорта, иначе бы совершил диверсии, пустил на дно пароходы, корабли. Прикажи не чесаться с ним, не толочь воду в ступе. Вина ясна. После вынесения и исполнения приговора дадим в печати пару строк, чтоб народ знал — партия не цацкается с преступниками, кем бы они не были, даже маршалами, планомерно избавляется от балласта, на освободившиеся посты ставит кристально чистых, как ты. Шучу, один я знаю о твоих слабостях, где главная — любвеобильность. Рад, что положительных черт больше.
— Как часто присылать материалы следствия?
— Не забивай мне голову, не мешай рулить державой на шестой части суши. Если мало обвинений для вынесения приговора, покопайся в прошлом преступника, все мы не ангелы и в чем-либо грешны, он в первую очередь.
Ежов в одиночке Сухановской тюрьмы чувствовал себя глухим из-за отсутствия связи с внешним миром. Больше всего мучило неведение о происходящем на воле, дорого бы заплатил за информацию о том, как в стране восприняли исчезновение руководителя важнейшего наркомата меча и щита Отчизны, чьи портреты печатали газеты, радио передавало посвященные ему песни. Николай Иванович не мог знать, что в городах и весях о нем не смолкают разговоры:
— Сильно проштрафился бывший первый чекист, раз взяли за шкирку.
— Ядовитого гада надо раздавить.
— Как пить дать поставят к стенке, кроме как на тот свет дороги для него нет.
— Слышал, в тюряге о стену голову себе разбил, оно и правильно, знает, что ожидает пуля или петля на виселице.
— Лишился рассудка, забыл, как зовут.
— Не расстреляют, как было с другими врагами, учтут заслуги.
— Откуда такое вражье взялось? Не иностранец, а русский, нашим хлебом вскормлен.
