Перед тем как сникшего, понуро опустившего голову отвели к другим арестантам, Магура поинтересовался у него: отчего после освобождения от конвоира не покинул вагон? Непейвода признался, что одному ему было нельзя бежать:
— Немчура не простила бы, что бросил мадам, посчитали главным виновным в провале операции, невыполнении задания.
Над пришедшим в сознание солдатом склонился заключенный, сообщивший, что ряд лет проработал в Кремлевской больнице, где лечил привилегированных пациентов.
— За что попали в разряд врагов народа? — поинтересовался лейтенант.
После затянувшейся паузы врач ответил:
— Вместе с коллегами был в курсе, что нарком тяжелой промышленности, член ВЦИК, Политбюро Серго Орджоникидзе и супруга Сталина Надежда Аллилуева умерли не от неизлечимых болезней, как об этом сообщили газеты, а застрелились, командарма Михаила Фрунзе зарезали на операционном столе по приказу вождя, сына Горького, супругу Генриха Ягоды отравили. Всех знавших об этих преступлениях репрессировали. Подобное ожидало и меня, пришлось спасаться от ареста, бежать из столицы. Под чужим именем врачевал в Задонской глубинке. В первый день войны изъявил в военкомате желание быть призванным работать в госпитале, но документы признали фальшивыми, меня лишили свободы.
Магура подал лейтенанту знак не мешать, не отвлекать доктора от выполнения им своего профессионального долга и поблагодарил Рыбакову за находчивость,
— На моем месте подобным образом поступил бы любой советский гражданин, — ответила комиссар и, давая понять, что благодарность неуместна, выбросила в окно докуренную папиросу, вернулась в купе. Тем временем Клава Мальцева успокаивала пришедшего в себя раненого.
— В твои годы любая рана заживает быстро, к утру вернешься в строй.
Охранник не успел повиниться в том, что позволил сбить себя с ног, лишить сознания, главное, отобрать оружие, как с тендера паровоза в вагон вошел кочегар, да не один, а с перемазанной с головы до ног угольной пылью, выглядевшей негритянкой девчушкой.
— Пошел после набора на разъезде воды шуровать углем и чуть лопатой ее не задел — зарылась, как мышь, в антраците.
На вопрос, сколько ей лет, «заяц» ответила: «Семь» и уточнила:
— Весной стукнуло, вскорости в школу идти.
— Отчего бежала от получения знаний, куда держала путь?
Клава вытерла платком девочке лицо и получила ответ:
— Школа обождет, сяду за парту когда всех фашистов победим.
— Далеко направлялась?
— Туда, где война идет.
— Так она же в противоположной стороне. Мы не на фронт, а в тыл едем.
Девочка не поверила, взглянула на Магуру, которого признала старшим, и Николай Степанович подтвердил:
— Точно так.
Старший майор вспомнил восемнадцатый год, когда на крыше агитвагона обнаружили фокусника. В памяти сохранился и беспризорник, высаженный из состава в том же году на разъезде 204-й километр.
«Где ныне старший политрук Павел Рукавишников, на каком фронте? Последний раз встретились при вручении ему ордена Боевого Красного Знамени за участие в боях с японцами в Монголии».
Клава Мальцева продолжала беседовать с «зайчишкой».
— Сейчас твои мать с отцом места себе не находят, сна лишились в поисках дочери.
Девочка мотнула головой.
— Не ищут. Мамка померла, а батя воюет. Жила у соседки, с рассвета и до заката копалась на ее огороде, коз доила, воду из колодца таскала.
— На фронте собиралась отца искать?
— Ага. Еще помогать выхаживать раненых, еду им готовить — я рукастая, не смотрите, что мала.
— Пошли.
— Куда?
— Умываться и ужинать. Давно не ела?
Девочка кивнула.
В отдел народного образования г. Саратова
Прошу зачислить в вверенный вам детский дом оставшуюся без попечения родителей гр. Шашко Марию Ивановну, семи лет. Ст. майор госбезопасности Магура Н.
От резкого торможения охранники с лейтенантом не удержались на ногах, в заполненными документами купе развалились горы папок, в служебном Горелова отбросило к стене, арестованные попадали на пол.
Короткий состав проехал полсотни метров и замер. Из трубы паровоза продолжали вырываться клубы дыма, у колес шипели струи пара.
Магура спрыгнул на насыпь, добежал до паровоза, поднялся по лесенке в будку, где, не дожидаясь расспросов, машинист произнес:
— Замешкайся я чуток, не тормозни вовремя, и на одну душу стало бы меньше — рабу Божьему под колесами вышел бы полный карачун.
Машинист имел в виду стоящего на путях перед составом с поднятой рукой человека в ситцевой косоворотке, заправленных в резиновые сапоги холщовых штанах, с удочками и ведром у ног. При виде спешащего к нему военного бросился навстречу.
— Я, это самое, сижу у запруды, жду, когда клюнет, а они возле моста промеж себя болтают не по-нашему. Сами в одежде, какую в Красной все носят, но сразу скумекал, что дело нечисто. Решил поспешить в село, предупредить о вражинах, тут, на счастье, вы подвернулись.
Из несвязного рассказа Магура понял, что речь идет о двоих в армейском обмундировании, говорящих на чужом языке.
— Успокойтесь, — попросил Николай Степанович рыбака, но сам не мог унять охватившее его волнение.
