Ужин напоминал визит посла в МИД вражеского государства. Холодный (она подумала, что на столе вместо лапши должно было стоять заливное) и подчеркнуто вежливый. Шесть лет назад они разошлись во мнениях. Отец считал, что Анжела должна была учиться на юриста, а она захотела стать музыкантом.
– Тогда поспеши обзавестись ослом, собакой и петухом и отправляйся в Бремен. Если что, это где-то в Германии.
Мать перешла на сторону опыта и житейской мудрости. Анжела осталась в меньшинстве, но все равно поступила по-своему.
Несмотря на поздний час, солнцезащитные очки она не снимала.
– Скрываешься от папарацци? – отец приподнял брови и отправил в рот ложку куриной лапши. Метать камни в ее сад несбывшихся надежд было его излюбленным занятием.
– Что-то в этом роде.
Со вчерашнего дня солнечный свет резал ей глаза. Настолько сильно, что в обед она побоялась выйти на улицу.
Лапша повисла из угла рта отца. Противно шморгнув, он втянул ее в себя. Мать шутливо-укоризненно посмотрела на него.
Зомби-папа и мышка-мама. Как они могли оказаться ее родителями? В детстве ей не раз приходила в голову мысль, что она – приемный ребенок в семье. А ее настоящие родители, смелые и свободные, погибли в автокатастрофе (или еще что-нибудь в этом роде).
– Что с работой?
Два года назад, после первой ночи в «Стране грез», она наплела им про риелторскую контору.
– Нормально.
– Можно поздравить с удачной сделкой? – он кивнул на серьги, купленные с гонорара полуночного психа. Отец всегда отличался особенной наблюдательностью.
– Два миллиона за трешку в Южном. Десять процентов комиссионных.
Он уважительно присвистнул. В полном соответствии с духом времени он воспринимал только цифры, и проявлял полное безразличие к любому искусству. Отец относился к типу людей, перешедших на цифровое восприятие мира.
– Дать сметаны?
– Нет. Спасибо, я все, – она вытерла руки о салфетку.
– В холодильнике на верхней полке стоит чизкейк Буше. Если не сложно…
– Сейчас порежу, – Анжела подошла к холодильнику и открыла дверку.
Вместо коробки с пирожным на полке стояла папка с надписью «Основные средства» на корешке. Буквы были выведены толстым синим маркером.
Анжела отступила назад, споткнулась о табуретку и едва не упала. Зазвенела посуда, и она приготовилась услышать, как кружки посыплются на пол.
– Что случилось? – голос матери звучал как будто издалека.
– Все нормально.
– Ты чай будешь?
– Нет. Попозже, – она нащупала под ногами опрокинутую табуретку, поставила ее на ножки и села.
Ее тело по-прежнему оставалось в родительской квартире, но сознание как будто раздвоилось. Анжела чувствовала холод из открытого холодильника, слышала его урчание, но перед глазами стоял книжный шкаф, заставленный папками.
Женская рука, узкая и старая, с дряблой кожей и вздутыми синими венами под тонкой веснушчатой кожей взяла папку с полки.
Сальдо начальное. Оборот по дебету. Оборот по кредиту. Сальдо конечное. Таблица из четырех столбцов, заполненная цифрами. Тощий палец отвратительным корявым ногтем перевернул несколько страниц и скользнул сверху на середину листа. «Завтра после обеда надо заехать к Оле. На пару минут по дороге в инспекцию. Или лучше на обратном пути…» Обрывки чужих мыслей дремой наплывали на сознание. Она видела не сквозь другие глаза, а именно другими глазами – сквозь жирную ретушь чужого восприятия. Вспомнился Терентьев. «Как в анекдоте. Только бухгалтерии прибавится».
Вдруг она заметила, что перестала чувствовать табурет под собой и давно не слышит ни холодильника, ни телевизора. Последняя ниточка между сознанием и собственным телом оборвалась.
А что, если она умерла? Прямо там, посреди кухни. Кровоизлияние в мозг и мгновенная смерть. Внезапно возникший неделю назад в голове голос был предтечей, и все эти истории про переселение душ умерших – это не просто страшилки на ночь. Мысль забилась выброшенной на берег рыбой.
Она попробовала припомнить до мелочей последние секунды пребывания в своем теле. Просьба подать десерт. Вибрирующая дверка холодильника. Голос телеведущего. Ничего особенного, предвещающего страшные метаморфозы, не происходило. И сама она ничего не делала. Все случилось само собой.
Вдруг костлявый палец прекратил свое движение вдоль колонки «Конечное сальдо» и замер на нижней строчке. Кажется, старуха почувствовала чужое присутствие. Она потерла глаза и поправила цепочку на шее.
Анжела не видела украшения, но живо представляла себе чешуйчатые крупные звенья из дутого турецкого золота и католический (хозяйка тела узнала о различии между христианским и католическим распятием только через шесть лет после покупки украшения) крест.
В кабинет постучали. На пороге появилась виновато улыбающаяся женщина в полосатом платье.
«…Как тельняшка, которую купила мне мама. Пятьдесят шесть лет назад в Анапе. В тот день на рыбалке Петька не давал мне удочку. За это я выпустила из банки морских блох, которых он наловил для наживки».
Анжела была единственным ребенком в семье, и Петькиных блох она не выпускала.
– Марья Федоровна, уже девятый час.
