Сомневающийся убийца полностью

Дорогой Маленький принц!

Для меня большая честь называться твоим учителем. Наше общение было хоть и недолгим, но содержательным. Приношу тебе извинения за все, что случилось в последние дни.

Возможно, ты уже знаешь, с чего все началось, но я все же решил рассказать тебе эту историю с самого начала. Жаль, что не могу сделать это при личной встрече. Хотя за те несколько дней, когда мы вместе с тобой болтали, обедали и играли в баскетбол, я столько раз хотел все объяснить, но все-таки сдержался. Единственное, что пришло мне в голову, – написать тебе это письмо.

Я и сам точно не знаю, с чего нужно начать рассказ.

Я вырос в самой обычной семье рабочих на заводе, отец строгий, мать ласковая – все как у всех. В детстве родители брали меня с собой на работу, мы ехали на велосипеде Phoenix, отец сажал меня рядом с собой, а мама сидела позади. С громким «дзинь-дзинь!» мы огибали холмы и по часу колесили по крутым тропинкам среди полей, прежде чем приехать на завод. Уезжали на рассвете, возвращались на закате. Каждый день после работы ехали домой тем же маршрутом. Закатное солнце окрашивало наши лица в алый цвет, и вообще весь мир, куда ни глянь, становился золотисто-красным. Иногда родители задерживались на работе, тогда мы возвращались уже затемно. В полях громко стрекотали цикады, лаяли дикие собаки. Мама крепко цеплялась за спину отца, а я не обращал на пугающие звуки никакого внимания. Родители отошли в мир иной много-много лет назад, но этот «дзинь!», с которым мчался наш велосипед, громко звучит у меня в голове, словно это было только вчера.

В школьные годы от моих одноклассников меня отличало маниакальное упрямство в том, что есть истина и что есть ошибка. Правильное – всегда верно, а ложное – нет, и никаких компромиссов быть не может. Из-за этого мне сложно было общаться с другими детьми, и у меня почти не было друзей. Но стоило появиться какому-то задире, кто начинал обижать кого-то из моих одноклассников, пока все остальные стояли в сторонке и глазели, я первым бросался вперед разнимать драчунов. Так и получалось, что я часто ходил с синяками, за что мне доставалось от родителей. Они ругались, что я вечно сую нос куда не следует и что нужно следовать золотой середине, как завещали нам философы древности[29]. Я молчал, опустив голову, и ничего не объяснял, да и попробуй я аргументировать свою точку зрения, вряд ли бы они поняли. Но сегодня, оглядываясь назад, я понимаю, что мое поведение часто выглядело нелепым.

Я сам выбрал поступить в Южно-китайский университет политики и права на факультет права. Это было моей мечтой с детских лет. Я выбрал право потому, что право четко разграничивает правильное и ошибочное и никогда не сходит с этого пути, не поддается влиянию внешних условий. Только право и подходило мне с моей страстной приверженностью истине. Получив письмо о зачислении в университет, от радости я не мог заснуть и, как ребенок, щипал себя за щеки, не в силах поверить: я буду грызть гранит науки в университете своей мечты, и делом всей моей жизни будет творить справедливость.

В университете я постепенно понял, о какой «золотой середине» говорили отец с матерью, только они не сказали мне всей правды. Я перестал обращать внимание на изменения, происходящие вокруг, и больше не поправлял чужие ошибки, потому что все это было совсем не важно. Время не бесконечно, и все силы я должен направлять на обучение и исследования в области права. Только так я смогу максимально реализовать намеченные цели и воплотить в жизнь свои ценности. Лекции и домашние задания, завтраки, обеды и ужины – я привык всегда и везде быть один и держался особняком. Иногда ходил играть в баскетбол – но и на площадке в одиночку отрабатывал броски в корзину с трехочковой линии.

Стояла весна 1982-го, разгар сезона цветения жакаранды, когда бирюзово-сиреневые цветы сияют в лучах солнца. Появление Ши Сяовань показало мне, что в жизни, кроме черного и белого, существуют желания и мечты других цветов. Разноцветные огоньки впервые отразились в моих зрачках. Мне было двадцать лет.

В студенчестве мы все были бедны, а любовь была простой и искренней. Только потому, что она задержалась на мгновение у витрины, я много часов втайне от нее подрабатывал то тут, то там, чтобы купить ей наручные часы марки Shanghai. Сюрприз привел ее в восторг, она кусала губы, не зная, как выразить радость словами, и чуть не плакала, а мое сердце моментально растаяло.

Иногда я думаю: может ли человек измениться? Характер дан нам от рождения, и в течение жизни он лишь немного корректируется. Открытый человек становится все более приветливым, а меланхоличный – наоборот, замкнутым. Встретив ее, я вдруг понял, что человека может изменить другой человек. Она открыла мне дверь во взаимодействие с внешним миром. Я больше не придерживался так скрупулезно всех правил и норм, научился различать разные оттенки жизни и стал брать на себя больше ответственности. Жизнь больше не представлялась мне открытой книгой, финал которой я знал сразу, я начал замечать неожиданные повороты и удивительные перемены.

Если подумать, сейчас эта фраза кажется насмешкой.

Получив диплом, я остался в университете работать преподавателем и посвятил себя горячо любимому мной праву. Я быстро поднимался по служебной лестнице: спасибо моему энтузиазму, да и руководство университета меня ценило. Став моей женой, Ши Сяовань всегда поддерживала мою работу. Иногда я допоздна задерживался на семинарах, а она ждала меня, сидя на диване в гостиной. Не раз она засыпала прямо на диване, но, увидев меня, сразу вскакивала и делала вид, что все время смотрела телевизор. Ее выдавали мерцающие на экране белые хлопья.

Я часто говорил, что, как только появится возможность, мы вместе поедем в путешествие, посмотрим море – настоящее море, у которого вода цвета жакаранды в цвету. Но этот план так и оставался всего лишь мечтой, и я мучился виной, чувствуя, что пренебрегаю ею. А Сяовань, наоборот, утешала меня, говорила, что, пока молод, нужно сосредоточиться на карьере, и незачем мне себя винить. Ее чуткость и доброта позволили мне беззаветно отдаться правоведению, но они же и стали потом источником наших страданий. Сейчас я думаю, было бы лучше, если бы она была более своенравной и капризной.

Трудно описать, что я почувствовал, когда узнал, что Сяовань беременна. Я попытался пересмотреть приоритеты и сосредоточиться на семье. По выходным я то и дело откладывал книги и смотрел на Сяовань. Она сидела на стуле и вязала свитер, живот округлился, солнце через окно освещало ее лицо.

Это было счастливейшее время в моей жизни…

В день, когда родилась наша дочь, было солнечно, лучи света проникали в палату, и ее лицо тоже светилось, словно маленький ангел спустился к нам с небес, принеся с собой надежду и счастье. Мы с Сяовань решили назвать ее Фан Юань. Нашим заветным желанием было, чтобы она была здоровой и счастливой и всегда жила в благополучии и радости.

Но желание так и осталось лишь желанием.

Возможно, потому что в семье появился ребенок, а еще из-за нагромождения разных дел на работе, я все меньше заботился о Сяовань. Она страдала от послеродовой депрессии, места себе не находила от перепадов настроения и постоянной тревоги. Молча вытирая слезы, она все ждала, чтобы я больше времени проводил с ней и дочерью, помогал и оберегал. Но ее надежды не оправдались, а сам я, даже если бы хотел, не мог разорваться между домом и работой. Раз за разом я задерживался на работе, а она уже не верила моим объяснениям, и я не видел больше ее искренней улыбки.

Мы все меньше разговаривали и в конце концов почти перестали обращать друг на друга внимание. Она пряталась в темном углу, сидела там, не шевелясь, лицом к двери, сжимая в объятьях спящую малышку, и ни слова не говорила, когда я возвращался, лишь еле заметно поворачивала в мою сторону голову. В темноте я не видел ни ее лица, ни выражения глаз и не знал точно, смотрит она на меня или в пустоту за моей спиной.

Все изменилось, она изменилась, и я, сам не знаю как, тоже изменился. Прошлая жизнь ушла безвозвратно, в доме больше не было ни тепло, ни уютно. Сяовань боялась разбудить Фан Юань, поэтому все наши ссоры заканчивались «холодной войной». Я и сам мучился, переживал за нее, боясь, что ее организм не выдержит такого напряжения. Со временем мы привыкли вообще не разговаривать, дни проходили без ссор, и жизнь превратилась в унылое существование, наполненное молчаливыми уступками друг другу.

Я не знал, как вести себя в такой ситуации, даже не знал – нормально ли это или нет, ведь право не научило меня, как строить семейные отношения, а супружеская жизнь гораздо менее предсказуема, чем работа. И я выбрал бегство: полностью переключился на преподавание, надеясь, что, когда Фан Юань подрастет, Сяовань, наверное, станет лучше. Я почти не отдыхал, мучимый разными мыслями, и, только когда приходил на работу, мне удавалось отпустить переживания, накопленные за проведенный дома вечер. Я и подумать не мог, что семена трагедии уже начинали прорастать.

Однажды вечером, как обычно поздно, я возвращался домой. Всю дорогу у меня дергался правый глаз, словно предупреждение из потустороннего мира, и толпившиеся у ворот жилого комплекса люди подтвердили мои опасения. Тревога моя росла, пока я пробирался сквозь толпу. Все смотрели туда, где был мой дом, мой подъезд. Сквозь гомон людских голосов я услышал обрывки фраз: женщина с ребенком прыгнула из окна, девочке всего шесть месяцев от роду, муж профессор в университете…

Не уверен, что я слышал все четко, в тот момент голова раскололась на части, будто под кожу ввели ртуть, ноги потяжелели, словно свинцовые. Расталкивая всех руками, я пробрался через толпу и увидел это.

Тело дочери в пеленке было изуродовано до неузнаваемости. Белая пижама Сяовань намокла от крови. Ее лицо окаменело, руки и ноги неестественно вывернулись. Я, который за последние полгода и парой фраз с ней не обмолвился, в тот момент даже не мог кричать, только… мычал… горестно и прерывисто. Не мог вспомнить, когда я последний раз ее обнимал, и тело Сяовань показалось мне холодным и незнакомым. Постепенно в голове образовалась полнейшая пустота. Крики толпы, вой полицейской сирены – все звучало как в тумане.

Осмотрев место происшествия, полицейские установили причину смерти. Падение с седьмого этажа привело к повреждению внутренних органов, обе потерпевшие погибли на месте. Конфликтов в семье не выявлено, следов взлома не обнаружено. На основе устных показаний соседей и моих ответов, хотя я был словно в трансе, предварительной причиной смерти установлено самоубийство, совершенное в состоянии послеродовой депрессии.

После дачи показаний я как лунатик вышел из полицейского участка, мозг начал потихоньку восстанавливаться от пережитых за ночь страданий. Белесое небо на горизонте окрашивалось в предрассветный красный. Я шел вперед, туда, где светало, но не в сторону дома – я и сам не знал, куда мне идти. Я долго бродил по улицам, когда дорогу мне перешла пара: муж с женой, которые вели за руку мальчишку с рюкзаком на спине. Только в это мгновение я осознал, что Сяовань и Фан Юань больше нет…

Несколько дней подряд шел дождь, и звук капель, барабанящих по крыше, словно отрезал меня от остального мира. Свернувшись в калачик, я прятался в углу дома, любой прием пиши вызывал спазмы желудка и рвоту, и я не пил даже воду. От голода я проваливался в сон, а когда просыпался, кошмар снова и снова съедал меня заживо.

Мой мир снова лишился цветов и стал черно-белым.

Несколько раз ко мне приходили полицейские из участка. Отвечая на их бесконечные расспросы, я все время чувствовал себя будто на невидимом суде. Я не находил себе места от стыда, постоянно уворачивался и отвечал уклончиво.

Я подумывал о самоубийстве: это заглушило бы чувство вины и давало надежду вновь встретиться с ней в другом мире. Эта мысль посещала меня несколько раз, но я так и не решился. Мои родители были еще живы, и, хотя не помню, когда мы последний раз виделись, я не мог допустить, чтобы они пережили то же, что и я, это было бы бесчеловечно.

Я попросил руководство университета дать мне длинный отпуск и полностью ушел в себя. Ни с кем не виделся и прекратил всякое общение с миром, просто сидел, прижимая к груди фотографию Сяовань, будто кто-то хотел ее украсть. Я думал только о ней.

Я постоянно размышлял о прошлом. Я работал не покладая рук, довольствовался тем, что есть, и жил совершенно обыкновенно, как все. Жизнь стала заурядной, словно кипяток без чаинок, и виной тому – мой характер. У других жены завоевывали свой «женский» авторитет капризами и заигрываниями, но, живя со мной, она понимала и принимала меня таким, каким я был. Мечтая о сюрпризах и романтике, она не смела даже надеяться, что когда-то такие «привилегии» достанутся и ей. Это она всегда успокаивала меня: «Не кори себя, конечно, ты должен сосредоточиться на преподавании! А у нас с тобой еще вся жизнь впереди!» В моей голове то и дело всплывали ее похожие на жемчужинки глаза и звонкий голос…

Только тогда я понял, как жестоко ошибался. Все люди одинаково жаждут любви и поддержки тех, кого любят. За десять лет супружеской жизни я не смог как следует позаботиться о ней. В качестве мужа я оказался некомпетентным.

Конечно, я любил ее. Но, кроме как на лекциях, я никогда не умел красиво говорить и не мог выразить словами то, что было у меня на душе. Ошибкой было считать, что она без слов понимает мои чувства, что все мужчины по природе своей говорят на таком языке любви.

Однако это все пустые оправдания.

Я не умер, но и живым себя не чувствовал. Словно ходячий труп, я прожил полгода. Однажды я поймал себя на том, что то и дело разговариваю с ней, а Сяовань на фотографии мне улыбается, и уголки ее губ поднимаются, совсем как раньше! Конечно, это было невозможно, но я отбросил скептицизм, потому что по всему телу разливалось тепло, чего я давно уже не чувствовал. Постепенно мне стало казаться, что Сяовань никуда не исчезала, она всегда рядом со мной. Стоило мне с ней заговорить, она всегда давала знак в ответ.

Да, на фотографии она стоит на том самом месте, под жакарандой: ветерок треплет ее волосы, а она вполоборота смотрит на меня. Всегда смотрит прямо на меня.

С того дня, когда она впервые «улыбнулась» мне, у меня вошло в привычку подолгу рассматривать фотографию, болтать с ней. И она всегда «отвечала», пусть и самым незамысловатым образом и «услышать» ее ответ мог только я.

Я не потерял ее, она была рядом.

Я начал возвращаться к прежней жизни и вернулся на работу после отпуска, ведь этого ждала от меня Сяовань. Она сказала, что нельзя больше так существовать, я должен взять себя в руки и вновь заняться, с таким же упорством, как и раньше, таким горячо любимым мною правоведением. Но после работы я теперь всегда вовремя возвращался домой.

Колесо времени крутится без остановки, и, не успел я оглянуться, пролетели двадцать пять лет, и все это время Сяовань на фотографии была моим верным спутником. Хотя теперь я живу, можно сказать, в достатке, но так и не переехал из старой квартиры, слишком привык жить здесь. Ее радостный смех, пусть я и не слышал его с прошлого века, все еще живет в этих стенах. Все меняется, и наша жизнь так или иначе идет в ногу со временем. Мой дом давно уже окружили высокие многоэтажки. Дорожки в Южном парке, где мы гуляли, держась за руки, заросли сорняками… С каким бы интересом исследовали этот мир Сяовань и Фан Юань, будь они живы! Фан Юань бы выросла красавицей, вылитая мама. Представляю, как они обе смотрели бы на меня, хлопая ресницами, а глаза светились бы от любопытства!

На работе из простого преподавателя я вырос до заведующего кафедрой, из заведующего кафедрой – до замдекана, а потом и до декана факультета права. За это время ректоры сменяли один другого, уходили старые и приходили новые преподаватели и сотрудники. У меня не было близких друзей, и в конце концов не осталось никого, кто помнил мою историю. Окружающие считали меня или «народным учителем», старательным и добросовестным, или нелюдимым чудаком. И только я знал, что право – дело всей моей жизни, моя религия, а Сяовань – душа и мой вечный защитник. Так распорядилась судьба, и я был доволен тем, что имею… А может, просто выдавал желаемое за действительное.

В моей группе учился парень по имени Лян Юйчэнь. Веселый и общительный, он легко сходился с людьми. Пока я вел занятия у его группы, он часто приходил ко мне с вопросами касательно права. Некоторые студенты усердно учатся, только чтобы создать приятное впечатление у преподавателя, а к самому предмету не питают особого интереса. Но по Лян Юйчэню сразу было видно, что он не такой, как его однокурсники, кому родители уже расстелили красную дорожку в профессию, нет, я чувствовал, что он так же горячо любит право и всем сердцем желает посвятить себя этому поприщу. К сожалению, он так и не определился, будет ли поступать в магистратуру. Насколько я знаю, его семья жила в стесненных условиях, и он не хотел обременять родителей большими расходами. Нечасто встретишь таких детей, как он, которые не хотят сорить заработанными кровью и потом деньгами родителей.

Однажды я заметил у него на запястье часы, показавшиеся мне знакомыми, мое сердце чуть не остановилось. Это были часы точь-в-точь как те, что я когда-то подарил Сяовань, но давно уже не мог их найти и за прошедшие десятилетия совсем забыл о них.

Часы были старомодные, почти антиквариат, и якобы из любопытства я попросил Лян Юйчэня снять их и дать мне посмотреть. Я не мог ошибиться: царапина на краю циферблата была точно такой же, как в моих воспоминаниях двадцатипятилетней давности. Сяовань, убираясь по дому, вечно ударялась часами о журнальный столик. Меня прошиб холодный пот.

Это часы, которые я подарил Сяовань!

Еще чуть-чуть, и Лян Юйчэнь заметил бы мое потрясение, я как мог успокоился и с невозмутимым видом стал расспрашивать его об этих часах. Оказалось, в тот день у него был факультатив по оценке антикварных ценностей, и он втайне от отца, которого звали Лян Го, взял часы из его ящика в шкафу, чтобы на них попрактиковаться.

Лян Го… Кто этот мужчина, с которым я ни разу в жизни не пересекался? Почему он хранит у себя эти часы?

Разменяв шестой десяток, я давно привык не давать волю эмоциям, в конце концов, Сяовань могла по невнимательности где-то потерять часы, а кто-то их подобрал, и то, что они оказались в чужих руках – чистая случайность. Но чем больше я так думал, тем бо́льшие сомнения меня одолевали. Часы разбередили старую рану, как камушек, нечаянно брошенный в стоячий пруд, поднимает осадок со дна.

Я не стал ничего спрашивать, но решил тайком понаблюдать за Лян Го.

Спустя некоторое время я выяснил, что по вечерам он часто устраивает для клиентов ужины, алкоголь и поздние возвращения домой для него – привычная рутина. К тому же нередко он напивался вдрызг и домой шел, ковыляя и спотыкаясь. Я мучительно размышлял, как найти зацепку.

В конце прошлого года я арендовал легковой автомобиль, проследил за Лян Го до одного ресторана, припарковался у входа и стал ждать. В салоне из-за долго работающего двигателя стоял тошнотворный кислый запах. Наконец спустя почти три часа в дверях ресторана показалась шатающаяся фигура. Я спешно нажал на газ и подъехал к нему, притворился нелегальным таксистом и предложил подвезти. Он был пьян в стельку и не глядя сел в машину.

Лян Го молча сидел на заднем сиденье, я вел машину, но сам был словно на иголках. До его дома ехать около получаса, и, как только мы прибудем в точку назначения, другой такой шанс вряд ли представится. Я отпустил педаль газа и сбросил скорость, машина медленно скользила сквозь непроглядную ночь.

Пара вопросов о работе – и мертвецки пьяный Лян Го принялся разглагольствовать о том, как благодаря своему «таланту» вскарабкался до такой высокой должности. Я поддакивал, ища что-то, за что мог бы зацепиться. Но он все болтал про своих высоких начальников да как он с ними близок. Я начинал терять терпение, место назначения приближалось, и несколько раз я с трудом сдерживался, чтобы не выпалить: «Часы откуда взял? Украл? А женщину, у которой украл, еще помнишь?»

Я все-таки взял себя в руки, но тут Лян Го решил вывалить все наболевшее: сначала жаловался на работу, потом стал ругать своего босса.

Я как в рабстве у этого банка, сказал он, сил нет, так и хочется вмазать им всем хорошенько, начальникам этим, чтобы знали свое место. Я посмотрел на него и сказал: «Это ведь неправильно, нарушите закон – и обратно уже не вернуть». А он ответил: «Закон? Ну и что, как будто я не нарушал закон, чего тут бояться!» Я затаил дыхание: много часов ожидания, и это, вероятно, мой единственный шанс. Подыгрывая ему, я сказал: «Шутите, что ли, не верю».

Лян Го вроде хотел было что-то сказать, но вдруг замер, его лицо скривилось, и рот, сквозь который готовы были вырваться слова, захлопнулся. Больше он не сказал ни слова до тех пор, пока не вышел из машины. Но именно это заставило меня укрепиться в своих подозрениях.

Мы подъехали к дому Лян Го. Помогая ему выйти, я придержал его со спины и незаметно коснулся затылка, вырвал пару волосков и спрятал в руке.

В отчете полиции было сказано, что на одежде Сяовань, кроме ее и моего ДНК, нашли также следы ДНК кого-то еще. Предположив, что в тот день она, возможно, выходила на улицу и кто-то мог случайно ее коснуться, тогда я не обратил на это внимания. К тому же только на основании этой зацепки невозможно было провести тщательное расследование.

Неожиданно пара волосков стали ключом, благодаря которому я узнал правду. По результатам экспертизы, проведенной специализированной лабораторией, установлено стопроцентное совпадение ДНК волос Лян Го со следами ДНК, обнаруженными на одежде Сяовань в день смерти.

Я продолжил следить за каждым шагом Лян Го и узнал, что периодически он посещает психологическую клинику. Притворившись пациентом, я пришел туда на прием. Через пару «сеансов» мне удалось раздобыть пароль от компьютера, и я незаконно получил доступ ко всем данным.

Моих жену и дочь действительно убил Лян Го. Хотя я с самого начала это подозревал, шок, который я испытал, невозможно описать словами. В тот день, когда Сяовань выбросилась из окна, Лян Го проник к нам в дом, задумав совершить кражу. Но жена его заметила, разгорелся спор, и произошло страшное… Сяовань страдала от послеродовой депрессии и не вынесла такого потрясения от внешнего мира. Почти уверен, что она переживала, как бы не пострадала дочь, в состоянии шока и паники кинулась к окну, спасаясь бегством, и случайно спрыгнула.

Той ночью перед моими глазами вновь возникли два холодных тела, лежащие в луже крови…

Любой другой обычный человек спустя двадцать пять лет, скорее всего, позабыл бы об ужасной трагедии и начал новую жизнь. Но я не такой. Если я не могу восстановить доброе имя жены и дочери, зачем вообще нужен такой закон? Пусть я и знал, что между справедливостью и правдой едва ли всегда можно поставить знак равенства…

Срок давности за преступления, которые караются высшей мерой наказания – смертной казнью, – составляет двадцать лет, по истечении которых полагается прекратить уголовное дело, или заявить об отказе от дальнейшего судебного преследования, или объявить о признании невиновности.

За столько лет погружения в правоведение я впервые на себе ощутил холодность закона. С момента совершения преступления прошло двадцать пять лет, и привлечь к уголовной ответственности подозреваемого Лян Го невозможно. Судебная практика придерживается принципа «ретроспективности закона, но с необходимостью вынесения более мягкого наказания, если таковое предусмотрено более новым законом»[30], а также принципа in dubio pro reo[31]. Соответственно, судебные органы, не имея никаких доказательств, сразу отклонили бы иск и уж точно не стали бы подавать письменное прошение в Верховный суд для возобновления уголовного преследования.

Я понимал, что система сроков давности создана для того, чтобы экономить судебные ресурсы, и исходит из того, что, если подозреваемый за столь долгий срок не совершил новое преступление, значит, он изменился к лучшему, а раны, нанесенные пострадавшему и его семье, давно затянулись, и незачем заново обострять социальные противоречия.

Но разве Лян Го раскаялся? И я, член семьи потерпевших, не простил его. У ненависти нет срока давности.

Мой мозг без остановки обдумывал детали соответствующих положений законов. От философии права до уголовного права, от истоков возникновения юриспруденции до эволюции ее развития – мысли скакали от одного к другому. Ураган размышлений захватил меня, но все труды были напрасны. Я не видел ни проблеска надежды.

Каждый раз, подходя к главному входу в здание факультета права, я на мгновение останавливался и с благоговением смотрел на статую богини Фемиды. Греческая богиня закона и правопорядка левой рукой высоко поднимает весы, в правой сжимает меч, карающий зло. Весы впереди, меч позади как символ того, что, хотя и выступает за справедливость, Фемида отрицает ненужное насилие и предостерегает людей от вынесения необоснованного наказания под флагом справедливости. Ее глаза закрыты повязкой, потому что суд, вынося решение, должен исходить только из рациональных доводов и не принимать во внимание субъективные оценки, сформированные под влиянием органов чувств. Иными словами, порядок – это повязка, закрывающая глаза справедливости.

Все верно, процессуальная справедливость – отличительная черта совершенной законодательной системы государства, то, за что я боролся всю свою жизнь. Какая горькая насмешка…

Я сразу же отогнал мысль о мщении вне закона, стоило ей только промелькнуть в голове.

Убить Лян Го было бы несложно, но это значило бы сотворить зло во имя справедливости, а на такое я никогда не смог бы пойти. Каким бы честным ни был мотив, даже если общество приняло и разделило бы мои чувства… Но преступление есть преступление, ничто, даже самое рациональное и справедливое побуждение, не может стать оправданием для нарушения закона. Потому что, стоит только вступить на эту дорожу, мне придется отвергнуть, уничтожить все, во что я верю и ради чего живу. Зло карается законом, я не могу превратиться в убийцу, в демона, которого накажет высшее божество.

Но и забыть о мести, от лица жены и дочери простить их убийцу… Так поступить я тоже не мог.

У этого правового вопроса только один вариант ответа, и, какой ни выбери, – все будет неправильно, потому что каждый из них означает предательство своих идеалов.

Месть?

Прощение?

Такому испытанию подвергло меня божество.

Каждую минуту и каждую секунду я менял решение, метался меж двух крайностей, как больной расстройством множественной личности. Иногда в каком-то тумане я склонялся к одной стороне весов, и моментально аргументы другой стороны меня образумливали. Лабиринт парадокса, откуда нет выхода. Я угодил в порочный круг и не мог из него выбраться.

Самое ужасное то, что я больше не слышал Сяовань. На фотографии она больше не улыбалась, в глазах, казалось, скрыта обида, и это каждый раз, словно нож, ударяло мне по сердцу. Сколько раз во сне она приходила ко мне и холодно вопрошала: почему я не защитил ее, почему не позаботился о нашей дочери. Мне не хватало храбрости объясниться… Я просыпался в холодном поту, от страха не понимая, где нахожусь, и только пара алых глаз, пылающих негодованием, постоянно таращилась на меня.

За десять с лишним дней я внешне изменился до неузнаваемости. В зеркало на меня смотрело мертвецки бледное лицо с впалыми глазницами, волосы цвета черного шелка почти полностью поседели, и мне самому стало страшно, насколько я постарел. Каждый день я мучился раскалывающей головной болью, аппетит пропал, и я стремительно терял вес.

Дело было не только во внешности, колоссальные изменения произошли в моем сознании. Музыка Баха, до того напоминающая мне божественные мелодии, потеряла свое очарование и теперь казалась мне бесконечной какофонией. В гневе я закинул виниловый проигрыватель в угол и обходил его стороной. Даже во время уборки старался не подходить к тому месту, где он стоял.

Неизвестно, будет ли смерть освобождением, но жизнь, несомненно, приносит только страдания. Дни были похожи на медленную пытку, и я не видел необходимости и дальше влачить свое жалкое существование, мучениям не видно ни конца ни края… Я решил прекратить все это и в тишине и покое своего дома расстаться с жизнью. Благородно покинуть этот мир, выполнить свой жалкий долг мужа, сохранив при этом хотя бы минимальное уважение к основам права. Только так я не предам ни жену с дочерью, ни свои идеалы. Раз уж невозможно добиться запоздалой справедливости, пусть мне достанется запоздалое освобождение!

Таблетки со снотворным на ладони казались маленькой горой. Я сидел на кровати и увидел на вершине этой горы ее: Сяовань ждала меня там. Она ждала так долго, и как ей было одиноко. Я почувствовал небывалую легкость и спокойствие.

Я заглотил все таблетки и залпом выпил воды, но из-за того, что я долго ничего не ел и не пил, сработал условный рефлекс, и меня начало тошнить. Я вливал в себя воду, в таком нервном состоянии пищевод свело спазмом, и все капсулы снотворного застряли посредине, мне казалось, что грудная клетка вот-вот лопнет. От резкой боли я согнулся, закрыл глаза, чувствуя, что сейчас умру от удушья.

Только когда таблетки все-таки опустились в желудок, я пришел в себя и, тяжело дыша, откинулся на кровать. Из окна в комнату проникал отсвет заходящего солнца, дул легкий ветерок. Я видел только покрытый плесенью потолок, картинка перед глазами расплывалась, и потертости вдруг приобрели новый оттенок…

Цвета жакаранды в тот год, когда мы познакомились.

Крепко уснув, я будто провалился в глубину океана, небо над головой медленно-медленно удалялось от меня, тело похолодело, и я не мог больше пошевелиться.

А когда проснулся, очутился в пылающем огне. Пламя захватило меня, его языки становились все ярче, и вырваться из этого огненного кольца было невозможно.

Впереди меня ждал мир без звуков и света, безграничная тьма.

Пройдя через испытание льдом и пламенем, я наконец очнулся. Не знаю, может, я выпил мало таблеток или они оказались просроченными, но самоубийство не удалось. Как бы то ни было, чувствовал я себя ужасно. Желудок нестерпимо болел, меня рвало остатками лекарств, смешанных с резким запахом желудочного сока. Я повалился на пол лицом вниз, блевотина заливалась в ноздри, изо рта сочилась похожая на шелковые нити слюна, только с тошнотворным кислым запахом. Так я и лежал, в луже собственных нечистот, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, но чувствовал, будто родился заново.

Чего еще мне бояться, если даже смерть меня не страшит?

Это была первая мысль, посетившая меня после пробуждения.

Божественное указание пролетело и исчезло, мысли путались в полном беспорядке – и вдруг все прояснилось. В диком воодушевлении я закрыл лицо руками и стал растирать щеки, меня била такая дрожь, что я, казалось, выдыхал холодный воздух. Я долго не мог успокоиться.

Много месяцев я метался, убить Лян Го или не убивать, и чаша весов никак не склонялась ни в одну, ни в другую сторону. Может показаться странным, но главным источником моей ненависти было осознание, что Лян Го избежал судебной ответственности. Предать его правосудию – вот что было для меня главным. В конце концов любое убийство – это преступление, и перед этим непреложным законом все люди равны, исключений быть не может. Соверши я сам умышленное убийство, мне не уйти от уголовной ответственности. А если бы, наоборот, преступление совершил Лян Го, кого наказал бы закон? Его, Лян Го! Нужно только заставить его дойти до точки невозврата: каким бы рациональным ни был мотив, ничто не может быть оправданием преступления!

На самом деле, мое божество, предостерегая от предательства своих убеждений, давно уже указало правильное направление, только я не заметил ответ, который все это время был прямо у меня под носом, все потому, что мои знания в правоведении еще недостаточно глубоки. Отдать жизнь в обмен на процессуальную справедливость… Мне показалось, что в тот момент я встретился глазами со всевидящими очами Фемиды, словно ее повязки и не было.

Спустя месяцы страданий я прекрасно понимал, насколько упряма месть. Человек, как ни крути, – это животное, наделенное эмоциями, и, когда теряешь близких и любимых, прощение становится бесчувственной насмешкой, а мысль об убийстве того, кого ненавидишь всем сердцем, не вызывает ни малейших колебаний. Я не смог побороть это упрямое чувство, и он тоже не сможет.

Его жизнь мне не нужна, ведь его смерть не вернет к жизни Сяовань. Даже растерзай я Лян Го в клочья, моя ненависть к нему никуда бы не исчезла, смерть только очистила бы его от всех грехов. Нужно заставить его на себе прочувствовать те страдания и отчаяние, которые он принес мне своим преступлением. А когда эта пытка закончится, он понесет свой крест за преступление, которое закон квалифицирует как убийство, и всю оставшуюся жизнь будет искупать свои грехи, как того и требует правосудие.

Лелея мечту о печальном конце, я начал реализовывать свой план.

Во второй половине дня 17 апреля я назначил Лян Юйчэню встречу в заброшенном учебном корпусе, где не должно было быть свидетелей. Он не успел ничего заподозрить, я оглушил его электрошокером, и он потерял сознание. Хотя я в прошлом занимался спортом, нести Лян Юйчэня на плечах мне было не по силам. Я задыхался, пот тек ручьем, в голове стучало. За окном то и дело поднимались шум и крики, пока я медленно, двигаясь на ощупь, тащил его по коридору в непроглядной темноте. Спустя десять с лишним минут я наконец донес эту тяжелую ношу на парковку.

Остатки сил ушли на то, чтобы положить его в багажник, который я заранее освободил от вещей. Находясь в бессознательном состоянии, Лян Юйчэнь растянул руки и ноги в разные стороны, и я боялся, что крышка багажника придавит ему конечности, поэтому долго возился, прежде чем наконец захлопнуть дверь. В полном изнеможении я сел в машину: в зеркале заднего вида отражалось уставшее лицо, страшное и незнакомое. Мысль о том, чтобы отказаться от своего плана, промелькнула в голове, но ее тут же сокрушила, разбила вдребезги яростная сила.

Я вывез его за пределы кампуса и запер на дне высохшего колодца на склоне горы Вансиншань на востоке города. В помещении с хорошей гидроизоляцией не было никаких связей с внешним миром, но там пленник был в безопасности. Камера, конечно, неказистая, но я оставил ему запасы воды и еды, чтобы можно было вести нормальное существование. Еще я заранее приготовил для него книги и несколько настольных ламп. Меня съедала тревога из-за того, что я впутываю в это дело Лян Юйчэня, но никогда, ни при каких обстоятельствах я бы не причинил вреда безвинной жертве.

При помощи простейших инструментов, которыми я запасся заранее, я медленно опустил его на дно колодца и втащил в камеру. К тому времени, когда он очнулся, руки-ноги его были связаны, и он выглядел донельзя растерянным. Я сказал, что искренне сожалею о произошедшем, и своим званием учителя поклялся: это лишь временное ограничение свободы, его жизни и здоровью ничто не угрожает, равно как и его семье. Я оставил ему теплые вещи, чтобы укрыться от холода, взял у него кровь – примерно триста миллилитров – и наконец отвязал трос и заблокировал вход. Когда я поднялся наверх, было уже темно.

Я стоял, глядя в ночное небо, и глубоко дышал: первый пункт плана выполнен.

Двести пятьдесят тысяч юаней выкупа – цена за двадцать пять лет моих страданий. То, что родители заявят в полицию, предугадать было нетрудно. Но полицейские не станут быстро разворачивать полномасштабную операцию, опасаясь за жизнь заложника. Я размышлял, как максимально растянуть страдания Лян Го и шаг за шагом внушить ему уверенность в том, что сына больше нет в живых.

Лян Го эти несколько дней наверняка показались вечностью, для меня же – пролетели словно один миг. Сделав все возможное и невозможное, полиция в конце концов обнаружит меня, и я обязан успеть, к тому моменту я должен быть трупом… Понимая, что жить осталось совсем чуть-чуть, я поставил в свое расписание максимальное количество лекций и занятий. Чтобы сэкономить как можно больше времени на преподавание, я стал ездить на работу и с работы на машине… В этот момент появился ты.

Ты, Чэнь Муян, из нерадивого студента вырос в сотрудника криминальной полиции, который всю душу и все силы бросает на алтарь справедливости. С огромным удовлетворением я наблюдал, как твои подозрения насчет меня крепнут с каждым днем.

Я не особо беспокоился: как бы подозрительно все ни выглядело, самое большее, что мне грозило, – привод в участок для содействия расследованию. Без доказательств запрещены задержания путем последовательных (явно или неявно) принудительных приводов сроком более двенадцати часов. Как минимум до восстановления отпечатка голоса инициатива была в моих руках – разве что полиция за один день неожиданно получит какие-то реальные улики. Если бы я смог рассчитать все еще более детально, возможно, потянул бы время и дождался цветения жакаранды в этом году…

Как бы то ни было, сегодня ты добрался до сути этого дела: выяснил правду о том, что произошло двадцать пять лет назад, и установил мой мотив. Больше медлить нельзя, жребий брошен, и я должен сделать последний ход.

Я решил отрезать левую кисть, потому что пишу правой; дождаться, когда на кисти затихнут все показатели жизнедеятельности, ампутировать пальцы и отправить их посылкой. Пальцы у всех людей одинаковы на вид, к тому же ни у меня, ни у Лян Юйчэня не было судимостей, в базе нет наших отпечатков пальцев. Если уж полиция захочет «перестраховаться», то максимум, что может сделать, – сравнить с ДНК Лян Го, но самая быстрая экспертиза потребует восемь часов. Главное, чтобы полицейские не обратили внимание на некоторые сомнительные моменты, но на всякий случай я расколошматил пальцы до неузнаваемости и, учитывая «окровавленную» одежду, был уверен, что Лян Юйчэня сразу же объявят «погибшим». Да и в конце концов, кому еще, кроме него, могут принадлежать ампутированные пальцы? Какой похититель отрежет самому себе пальцы ради того, чтобы напугать родителей жертвы?

Только тот, кто одной ногой стоит в могиле, как я…

В тот момент, когда я рубанул себе кисть, я перекрыл себе последний путь к отступлению: если бы в тот момент меня вызвали в полицию, оправдаться мне было бы нечем. И мне нужно было успеть умереть от рук Лян Го до того, как будет готов отчет об отпечатке голоса. Восемь часов, последние восемь часов… Я понимал, что времени в обрез, и все-таки пошел на этот риск: я хотел официально попрощаться со своими студентами.

Дальше все шло как по маслу. Шокировать родителей ампутированными пальцами, заставить Сунь Лань ускользнуть от полиции – проще простого. Взять ее в заложники и угрожать Лян Го – все как по учебнику. Я забросил приманку, чтобы отвлечь полицейских, и они попались. Пока все силы брошены на поиски заложника в пригороде на востоке, настоящее преступление произойдет, никем не замеченное, на другом конце города.

Лян Го совершит преступление, и последний пункт моего плана будет выполнен.