Работы для моделей полно, но и желающих тоже немало. С высоких заснеженных Альп до самых низин «итальянского сапога» в столицу приезжают красивейшие дети Италии в надежде заработать в предновогодних кампаниях и во время посленовогодней распродажи. Гала с Максимом колесят по Риму, чтобы принять участие во всевозможных «cattle calls» — «кастингах скота», где каждому актеру вешается на шею номер, как в стаде, а потом их по пятьдесят человек вызывают на суд комиссии «мясников». Они дают себя ставить в разные позы, как манекенов, для просмотра. Денег это приносит немного, но хоть есть на что жить. Гала позирует почти в полном неглиже для почтового отделения в образе Снегурочки с сумкой полной открыток. Максим бреет низ живота и ноги для того, чтобы продемонстрировать коллекцию уцененных мужских трусов-бикини. День за днем их оценивают, обсуждают и с выражением скуки выпроваживают. Галу это всегда сильно раздражало, и за день до Рождества она срывается. В Риме в это время нехватка мужских рук: мощных кистей для демонстрации часов и запонок, сильных пальцев, указывающих на цены, чувственных ладоней, предлагающих обручальные кольца или коробку шоколадных конфет. Гала, как никто любящая руки Максима, приводит его к своднице, бывшей модели. Ее бюро располагается в задней комнате на Виа ди Рипетта, но взяв Максима за руки, женщина с отвращением восклицает:
— Нет, о господи, о боже мой, нет, нет, нет! — и отпускает их, словно ей предложили два кровавых обрубка.
Гала чувствует себя оскорбленной до глубины души. Она начинает страстно защищать руки, ласкавшие ее, но ведьма упирается и утверждает, что его руки непригодны для рекламы чего бы то ни было.
— У него слишком широкие кости.
— Слишком широкие? — взвивается Гала. — Как может быть мужская рука слишком широкой?
Тетка, привыкшая вести дела с недовольными клиентами, звонит, приглашая для просмотра следующего.
— Ах, милая, — говорит она, — я научилась видеть вещи такими, какие они есть. Либо ты умеешь это, либо голодаешь.
Максим приобнимает Галу за плечи. Стоя в дверях, они слышат, как женщина, не отрываясь от своих бумаг, продолжает, но уже мягче.
— Прекрасно, когда можно позволить себе такое ослепление, — бормочет она, а потом снова оживленно добавляет, чтобы покончить с размышлениями: — Ах, вы еще молоды и можете видеть друг друга такими, какими хотите, но только не приходите потом жаловаться, когда вам это разонравится.
Вечером Гала с Максимом бродят по Риму допоздна, словно город принадлежит им одним. Как всегда, им достаточно друг друга. Довольные и разомлевшие, они лежат на Пьяцца Навона. Гала хочет намочить грудь и шею водой из фонтана у ног Мавра,[108] и вдруг замечает, что на них пристально смотрит какой-то парень. Набрав в ладони воды, она брызгается в него, чтобы прогнать, но лишь стимулирует его включиться в игру. Словно это напоминает ему шалости из его детства, он подбегает к ней, крича, что теперь хочет обрызгать ее. Гала с Максимом щедро принимают его в свою компанию. Они сочувствуют его одиночеству в городе, переполненном любовью. Парень сует руки в фонтан, но передумывает. Так и остается стоять, в нерешительности, а вода льется на его манжеты. Он выглядит таким разочарованным и незадачливым, что Гала с Максимом не выдерживают и хохочут. Ни слова не сказав, несолоно хлебавши незнакомец уходит, а молодые люди бросаются друг другу в объятья, радуясь тому, что находятся в центре жизни.
— Раньше я хоть иногда знала об отъездах и приездах, но сейчас каждый сам по себе.
С этими словами Джеппи будит их на следующее утро. Распахивает окна, стаскивает одеяла, так что по их телам пробегают волны холода, собирает одежду с пола и запихивает ее в сумку.
— Поездка для вас, как я и предсказывала, но чтобы именно в рождественское утро! Я говорю: благословенны те, у кого есть совесть, а остальные сами знают, что почем, но факт остается фактом — вас ждет господин в машине с шофером. Он попросил у меня попробовать кусочек моего панфорте.[109] И я угостила его. Почему бы и нет? Почему бы и нет, черт возьми, если я люблю, когда люди наслаждаются, а свой панфорте я делаю по рецепту монахинь из Базиликаты,[110] а они-то знают толк в этих вещах, так что сама я его даже и не попробую. Там на улице господин барон, он пришел к вам.
Джеппи застегивает сумку и ставит ее на постель. Максим садится на кровати, чувствуя ужасную головную боль.
— Только вот еще что, синьора, синьор, — говорит консьержка неожиданно заискивающим голосом, — в связи со сдачей вашей комнаты… ну, скажем, третьим лицам: сколько вы будете отсутствовать?
— Мы не собираемся никуда уезжать.
— Но вы уедете. Все уезжают. Как же иначе?
La Bimba Atomica бросает взгляд на бесстыжие юные тела и на мгновенье, полное ностальгии, видит себя лежащей между ними.
— Ну ладно, — Джеппи берет себя в руки и выходит. — Тогда я рассчитываю на ваше отсутствие в течение этого Святого дня. Я скажу его светлости, что вы проснулись.
Buon Natale.
