— Чао, маленький мальчик! — слышится мне, хотя не уверен, что она прокричала именно это.
— Я все испортила! Тупая клуша!
Вернувшись в Париоли, Гала падает на кровать.
— У меня было столько шансов, и я все их упустила!
Максим пытается ее развеселить, но Гала безутешна.
Дома на Виа Маргутта Джельсомина меня не спрашивает ни о чем, пока мы не ложимся спать.
— Ну, была ли это женщина из твоего сна?
— Она неудержимо напомнила мне тебя.
Поняв, что я говорю серьезно, Джельсомина гладит меня по щеке, как ребенка.
— То есть женщина твоей мечты, — говорит она, подражая чувственной интонации Ла Лолло,[154] чтобы скрыть свою печаль. — Они — самые опасные, синьор Снапораз, помните это!
После чего Джельсомина отворачивается и гасит свет.
Через час я снова просыпаюсь. По нашей улице бродит пьяный парень. Заплетающимся языком он напевает песенку моего детства, которую я раньше никогда не слышал за пределами своего родного города. Я встаю, чтобы закрыть окна, а то он разбудит Джельсомину, но она и так ничего не слышит. Его голос скрипит, как подковы упрямого осла по гравию, но я выхожу на террасу, чтобы ничего не пропустить. Парень переходит Пьяцца-дель — Пополо, и я пытаюсь понять, доносится ли его пение до Париоли.
Когда я забираюсь в постель, Джельсомина, так и не проснувшись, обхватывает меня руками и ногами. Я любил бы ее за одно это доверие. Она прижимается головой к моей груди и держится за меня, как утопающий за спасательный круг. Так я и засыпаю. Я ищу всю ночь, но единственная, кого я нахожу — это моя мать.
— Я тебя понимаю, — говорит она.
У нас пикник на морском пляже Ривабелла в Римини — я сижу на песке в плавках, она — на деревянных мостках, спрятавшись в тени пляжного стула. Мама чистит для меня яблоко, нарезает на дольки и раскладывает их на салфетке.
— Когда я была беременна твоей сестренкой, я и подумать не могла, что смогу кого-нибудь полюбить столь же сильно, как тебя.
Она играет с песком пальцами ног. Дает мне руку. Мне не дотянуться.
— Я сильно, всей душой любила тебя. И думала, что больше не полюблю никого, физически не смогу. Ты уже был для меня всем. Но как только я увидела ее, это произошло. Сразу. Я очень любила ее, но тебя ничуть не меньше.
Она устанавливает пляжный стул так, чтобы вытянуться на нем во всю длину. Берет салфетку и кладет себе на глаза.
— И я поняла, что любовь, которую ты делишь между двумя людьми, только удваивается. Поэтому не паникуй. Любви достаточно для всех.
Порыв ветра сдувает салфетку с ее лица и уносит. Я пытаюсь разглядеть ее лицо, но неожиданный смерч поднимает в воздух салфетки всех посетителей пляжа — от Белларива до Ривабелла. Сотни салфеток кружатся вокруг. Трепещущие белые полотна полностью закрывают мою мать, а когда они разлетаются над морем, как чайки, и опускаются на волны, ее уже нет.
Сначала вот что: все, что случится с Галой в следующем эпизоде, произошло без моего ведома. Я никогда об этом не знал. Единственный раз, когда мы встретились, я ничего не заметил. Никаких следов тех неслыханных вещей, через которые пришлось пройти бедной крошке. Она, казалось, наоборот расцветала. Каждый раз, когда я ее видел, она выглядела еще сильнее, чем прежде. Более гордой. Более уверенной в себе. Когда у меня было сумасбродное настроение, я даже относил все на свой счет, словно моя гениальность отражалась от нее, а не наоборот. Кто же мог подумать, что тем временем…
Ну а если бы я предполагал что-нибудь такое, то что бы я сделал? Вмешался или, испугавшись того, что натворил, в ужасе отказался бы от Галы? Или я бы понял то же, что и теперь, когда я вынужден смотреть в прошлое: Галино унижение доведет до совершенства мой собственный сценарий.
У меня самого, впрочем, были проблемы. Японские спонсоры внезапно отложили финансирование моего фильма. Для них оказалось шоком то, что я не соблюдаю договоренностей. Я никогда их не выполняю, но японцев, похоже, не предупредили.
Я поручал делать декорации и шить костюмы, а потом все забраковывал. Тратил метры пленки, чтобы убедиться, что в Студии № 5 удастся отфильтровать свет, как мне надо, и лицо Джельсомины будет играть в лучах солнца, как это было однажды весенним утром, вскоре после смерти нашей дочурки.
