Нам казалось, что жизнь кончилась. И чтобы погоревать без папарацци, прячущихся по кустам, мы уехали в коммуну Борго Паче[155] в загородный домик Марчелло, больше похожий на сарай. Ночью мы не могли спать, поэтому лежали, не решаясь ничего сказать друг другу, дожидаясь утра. Нас спас черный дрозд. Джельсомина распахнула ставни. Все покрылось корочкой льда. Солнце стояло низко. Его лучи преломлялись на льду, покрывшем розовые цветы. Это так поразило мою любимую, мужественную девочку, смысл моего существования, что в ней, наконец, разжалась невидимая пружина. После нескольких недель горя, заставлявшего ее сжиматься, мышцы ее рта медленно расслабились. Кровь прилила к губам. Заледеневшие бутоны, качаясь на ветру, переливались радугой, словно драгоценные камни. Эти цвета плясали у нее на лице и сверкали в глазах. Закутавшись в одеяло, мы стояли у открытого окна и смотрели на это чудо, и вдруг я понял, что наша любовь пережила все, и не вопреки холоду, а благодаря ему. И я почувствовал, как рука Джельсомины ищет мою.
Естественно, я ничего не рассказал Джельсомине о том, что при помощи двадцати пяти тысячи ватт и сорока восьми красных фильтров я пытался воскресить волшебство того утра, но как только она увидела материал первых съемочных дней, я понял, что она догадалась. Не сказав ни слова, она посмотрела на меня и кивнула в знак одобрения. Джельсомина — опытная актриса, поэтому, не выдавая эмоций, она снова вошла в свет юпитеров. И четыре дня с раннего утра до поздней ночи она без жалоб смотрела в их свет.
В тот момент, когда техники наконец нашли тот эффект, что я искал, реальность не выдержала сравнения с тем, что я помнил, — поэтому я вычеркнул всю сцену.
Джельсомина была безутешна, так же как и японцы. Если бы в их руки попался Ван Гог, то тому точно пришлось бы по памяти рисовать свои желтые фантастические цветы, эти деятели сэкономили бы на поставке подсолнухов. Когда посланцы из Японии поняли, что из съемок целой недели, за которые я всем полностью выплатил зарплату, я не использую ни метра, они решили, что я выбрасываю деньги на ветер. Они не понимают, что отсутствие результата — тоже результат. Что писатель размышляет, рисуя куколок на рукописи. Что самое сильное напряжение вибрирует именно в тишине, во время которой композитор записывает ноту.
Но даже когда я им объяснил, что мои прежние достижения рождались так же, это не убедило их в целесообразности моего творческого метода. Они хотят, чтобы сначала я написал сценарий, как делают все, чтобы они могли подсчитать, во сколько им обойдется весь фильм. Я терпеливо им объяснил, что я так не работаю. Предварительные размышления о том, что я хочу сделать, лишь отвлекают меня. Каждая мысль наводит меня на сотню новых других. Несмотря на это, они требуют, чтобы сначала я запечатлел весь фильм на раскадровке. Сотни точных картинок им расскажут больше, чем одна туманная — у меня в голове. Хотя весь фильм заключен именно в ней.
У меня есть некая сырая идея. Перед сном я стараюсь запомнить сюжетную линию истории, которую хочу воплотить, во сне обрабатываю ее и на следующее утро уже имею точную картинку. Утром иду в студию. К этому времени все уже должны быть на местах: со сделанными прическами, загримированные и в костюмах. Мне нужно, чтобы они уже были готовы, как художнику, который открывает тюбики с краской, прежде чем возьмется за кисть. Потом либо что-то происходит, либо нет. Попробуйте это объяснить нации, у которой каждая улыбка жестко задана режиссером. Но я считал, что я должен был, по крайней мере, попытаться их убедить. Ради Джельсомины. Мы вылетели вместе с ней в Токио, а наш фильм отложили на неопределенное время.
— Отложили? — восклицает Максим. — Снапораз откладывает съемки твоего фильма?
Он выхватывает лыжи из рук реквизитора.
— И это все, что он может сказать?
Максим вступает в искусственный снег и принимает позу атлета. Пригнувшись, изображает, как слетает с горы.
— Именно теперь, когда мы добились, чего хотели!
Правдоподобия ради Максим при каждом повороте издает свистящие звуки. Речь в его скрин-тесте идет больше об истории Билли Джонсона,[156] американской лыжной драме, чем о спортивности. Задания, которые он получает, — сформулированы нечетко, тексты — банальные, и никто ничего не знает о биографии персонажа, которого Максим должен играть. В довершение всего, ни одна живая душа не знает, когда начнутся первые съемки. А в то же время ему никто не компенсирует даже проезд в метро. Видеосъемками занимается Зоппо, страдающий болезнью Паркинсона, который так долго работает на Чинечитте, что многие считают, что его нанял еще сам Муссолини.[157] Как только вся пленка снята, старичок вынимает ее из камеры, наклеивает на бобину этикетку с именем Максима и, не сказав ни слова, покидает студию, чтобы отправить скрин-тест в Лос-Анджелес.
Максим поднимает лыжные очки на лоб.
— Отложили? Ну, это мы еще посмотрим!
