Его лицо покрыто коричневым гримом, кроме области вокруг глаз, словно он слишком долго пробыл под горным солнцем. Максим выбегает из студии для пробных съемок и решительно направляется в Студию № 5, но все, кто участвует в фильме Снапораза, отправлены в отпуск.
— И на что мы будем жить, а, Снапораз? — восклицает он и показывает кулак занавешенному окну на втором этаже.
Студенты-практиканты, красящие траву, сидя на корточках, для экранизации «Красной травы»,[158] отрываются от своей работы и аплодируют.
Через неделю Гала, вернувшись с Виллы Боргезе, куда она ходила почитать, видит, как Джеппи подслушивает у двери в их комнату.
— Синьор сошел с ума! — восклицает Джеппи. — Сейчас почти все ходят по краю, над пропастью, да еще с двумя тяжелыми чемоданами, но полчаса назад твой друг оттуда свалился. Крики, ругань, битье посуды — ах, в течение нескольких счастливых минут я словно вернулась в прошлое, когда у меня были мои малыши!
— Но у вас же никогда не было детей, — говорит Гала, ища ключ.
— Ну и что? — огрызается обиженная Джеппи. — Что, человек и помечтать не может?
В комнате царит хаос. Шкафы пусты. Максим попытался распихать все вещи по сумкам и чемоданам, которые стоят на кровати. Он сидит спиной к двери в кресле и смотрит на небо сквозь высокое окошко.
— Мы возвращаемся, — говорит он, не оборачиваясь. — Я уже позвонил твоему отцу…
— Что ты сделал?
— Я позвонил Яну. Он оплатит наши билеты. Мы сможем забрать их на стойке регистрации в аэропорту.
— Что он сказал?
— Что любит тебя и все сделает ради тебя.
(На самом деле старый Вандемберг язвительно рассмеялся и с торжеством в голосе воскликнул: он-де всегда утверждал, что Гала обходится обществу гораздо дороже, чем она того стоит, — но для этого родителя это одно и то же.
Максим машет письмом. В нем содержится сообщение, что выплата его пособия прекращена и что в связи со следствием по делу о мошенничестве последние три выплаты востребованы обратно. Как эти инстанции узнали, что Максим находится за границей, не указано. Может быть, друг Максима не слишком точно подделывал его подпись или же его кто-то предал, завидуя его счастливой римской жизни. Как бы то ни было, денежный кран перекрыт, а пособия Галы не хватит даже на оплату аренды.
— Деньги, — успокаивает Гала Максима, — мы их найдем. Что скажет Снапораз, если я сейчас смоюсь?
— Найдет десяток других вместо тебя!
— Поэтому мне нужно дождаться, пока он возобновит съемки, — говорит Гала, не моргнув глазом. — Я думала, что ты расстроен, потому что получил известие из Америки.
— И это тоже.
Максим говорит это так мрачно, что Гала обнимает его и пытается приободрить, как обычно после отказа.
— Я получил роль. — Максим раздраженно освобождается из ее объятий.
— Большую роль в фильме с Мартином Шином.[159] Я бы мог прославиться на весь мир. И как, черт возьми, типично для меня, — главная роль на американском телевидении в перспективе, но нет денег, чтобы дожить до первого съемочного дня.
— Вы висите над расщелиной, — говорит Джеппи, поджидая Галу в коридоре. — Очень хорошо. Вот вы висите. Несколько недель вы снимаете здесь жилье. Могу ли я просто так стоять и смотреть, как у вас опускаются руки. Поэтому я говорю вам: пришло время позвонить синьору Джанни, вот что.
Как обычно, Гала проходит мимо нее, не обращая внимания, но вдруг на полпути замедляет шаг.
— Джанни — он может вытащить вас, — подчеркивает консьержка, почувствовав, что рыбка клюнула.
— Рано или поздно все позволяют Джанни им помочь. Вот увидите, он святой!
Джеппи берет трубку и решительно набирает номер. Гала хочет обсудить с Максимом, но, взявшись рукой за ручку двери, передумывает.
— Святой! Когда-нибудь пилигримы со всего мира приползут на коленях в Рим, чтобы помолиться у гроба с его мощами.
Джеппи отвечают. Не говоря ни слова, Джеппи передает трубку Гале. Голос Джанни в трубке нетерпеливо тараторит. Он, конечно, никак не может знать, что это Гала, которая словно набрала в рот воды, и все же она ни жива ни мертва от страха, что Джанни может решить, будто она заставляет его ждать. Гала берет трубку у Джеппи, но не знает, что сказать, и прикрывает трубку рукой. Слезы набегают ей на глаза, но она подавляет их. Хочет позвать Максима, но передумывает. Гала чувствует себя беспомощной, она как будто снова стоит, маленькая девочка, дрожа, на ярмарке: ее отец проносится мимо нее на лошадке карусели и уговаривает ее довериться ему и прыгнуть. Ей и страшно, но все же очень хочется попробовать.
«Ах, если бы я была смелее, — упрекает она себя. — Если я решусь прыгнуть на эту карусель, тогда все будет мне подвластно».
Гала умоляюще смотрит на Джеппи. Та пожимает плечами.
— Ах, что я говорю, даже всех стен Ватикана не хватит, чтобы повесить «эксвото»[160] всех тех чужестранцев, которым синьор Джанни помог в их нужде.
