Максим улыбнулся. Он гордится своей девушкой. Разве он не знал это всегда? Сразу, с первого слова: «двигаться!» Первая фраза, которой Гала освободила его от его прошлого. «Упиваться движением!» И с саркастической усмешкой он вспоминает те мгновения, когда он в ней сомневался — моменты слабости, когда ее непринужденность он считал неблагоразумием, глупостью, слепотой, только потому, что его дух был слишком закрепощен и он не мог поверить, что кто-то на самом деле может быть настолько свободен от нерешительности, как Гала.
Она снова его поразила. Какая женщина! Без труда сделает то, чего он боится, или, что еще хуже, способен сотворить какой-нибудь кошмар вроде той жалкой попытки с бедной Зильберстранд. Он считал, что достаточно освободился от своей застенчивости и сможет довести ту авантюру до доброго конца, но, увы, его свобода лишь взята взаймы. Его сила — это лишь отблеск Галиной дерзости. Поэтому ему всегда хочется быть рядом с ней. У нее он черпает жизненную смелость. Быть рядом с ней и наблюдать, как она делает то, на что он бы никогда не решился! Ее присутствие подобно волшебному напитку, жизненному эликсиру. Он пьет его по каплям, но не знает рецепта и не может вывести его сам.
Когда Максим спрашивает Галу, поедет ли она еще раз на остров, она, оказывается, уже все решила. Она в тот же день звонит Джанни, и когда они с Максимом возвращаются домой, на кровати уже лежит конверт с королевским задатком, и они идут в ресторан.
На этот раз Гала летит одна. В эти выходные доктор Понторакс снял виллу у склона одного из отрогов Этны. В аэропорту Катании девушку ждет его шофер. Подлетая к посадочной полосе, самолет разворачивается прямо над кратером вулкана. Внутри жерла кипит раскаленная лава.
В вечернем небе огонь подсвечивает грозовые облака.
Гора кажется чудовищной, но на самом деле мощный вулкан надежен и предсказуем. Только спящие вулканы опасны и коварны. А люди строят у стен их закупоренных кратеров свои дома, не осознавая, что давление внутри вулкана постоянно растет.
Вокруг снижающегося самолета — коротко и яростно — разряжаются клубившиеся над Этной тучи. Зачарованная стихией Гала смотрит в иллюминатор не отрываясь. Слева и справа от кабины сверкают молнии. Вдруг среди этих стрел возникает лицо Максима. Это он. Точно. В это мгновение он, голый, идет по комнате и ложится в постель. Он ощущает необъяснимый страх. А себя — брошенным. Максим зажмуривается и пытается отпихнуть угрызения совести подальше. Но они настигают его из страны ужасов, которую он оставил за собой. Он ворочается, борется с собой и вжимается лицом в подушку. Царапает стену. И наконец кричит, изо всех сил, теперь, когда Гала его уже не может услышать: умоляет ее не ехать, говорит о всевозможных опасностях, подстерегающих ее. Все, что он не решился сказать, боясь, что Гала его высмеет. От этих мыслей у Максима сводит желудок и его выворачивает наизнанку. Он так боится, что Гала станет меньше его любить, если узнает, как хочется ему обезопасить ее, вырвать из когтей неожиданностей, которых она так жаждет, и сохранить ее для себя, подальше от всего неизвестного.
Теперь, наконец, он кричит об этом, и его голос заглушается грохотом грома. Что он скучает по ней и не заснет, пока она не вернется! Сейчас он выкрикивает те несколько слов, что могли бы все изменить. Но Гала их уже не слышит.
И потому она делает следующий шаг. Словно она переступает границу. Из многочисленных путей она выбирает один.
Я помню, как однажды в воскресенье в конце осени 1934 года старый священник церкви Санта-Мария-дель-Суффраджо[175] объявил, что решил обменять свой возлюбленный Римини[176] на место на небесах, чтобы провести грядущие рождественские дни в компании самого Спасителя. Вскоре после его смерти его сменил фра[177] Читаю, молодой иезуит, только что вышедший из строгой семинарии в Фоссомброне.[178] Он прибыл незадолго до первого адвента[179] и вошел в свою новую церковь именно в тот момент, когда прихожане занимались украшением боковых капелл, как привыкли делать уже в течение нескольких десятилетий, попивая церковное вино из кувшинов, стоящих поблизости, и лакомясь сладостями из корзины. Старинная традиция, этого момента все ждали с самого лета, небольшой народный праздник с песнями и плясками. Я был слишком мал, чтобы помогать им, и ползал вместе с другими детьми по прохладным плитам, но до сих пор помню, как молодые матери кормили грудью младенцев, сидя на деревянных скамьях, пока их мужья украшали алтарь под художественным руководством Ла Думадзимы — мадам из борделя на Виа Карло Писакане. Как одна из немногих прихожанок, обеспеченных постоянным заработком, Думадзима отдавала каждую осень определенную часть выручки резчикам тростника из Имолы[180] на плетение самых красивых украшений.
