Почти всю неделю Гала и Максим живут на прежнем уровне — впроголодь, но зато с модными солнечными очками. О Сицилии не вспоминают. Однако день за днем у Галы растет желание второй раз бросить вызов судьбе. Словно ей легче переносить ежедневные лишения, зная, что решение проблемы под рукой, если она сможет себя заставить. Каждый день Гала придумывает несколько практических, финансовых причин, чтобы вернуться на остров, но чувствует, что на самом деле ее туда тянет нечто большее.
Когда Гала была маленькой, смерть заглянула ей в глаза и оставила постоянное напоминание о себе — черное окошко перед взглядом. Трещащим фейерверком она установила границы в ее жизни. С тех пор Гала точно знает, что ей можно и какая цена будет за превышение. Но даже в самые страшные минуты перед приступом, когда ее сознание погружается в темноту и она не знает, сможет ли выкарабкаться, Гала рассматривает эти ограничения не как угрозу жизни, а как стимул. Подобно тому, как популяция в дикой природе снова набирается сил, когда ее численность уменьшилась.
Пока ее жизнь могла развиваться во все стороны, пространство казалось таким безграничным, что у нее никогда не было времени на углубленную рекогносцировку местности. Но как только безопасная область ограничилась, Гала познакомилась с ней основательней, глубже и интенсивней. Она открыла в себе возможности, о которых и не подозревала, и в пределах этих возможностей почувствовала себя неуязвимой.
Болезнь поставила Галину жизнь в рамки. Внутри этих границ она смотрится оптимально, подобно тому как кинокадр приобретает напряженность благодаря правильной обрезке.
То же напряжение между ограничением и ограждением Гала снова ощущает после своего сицилийского приключения. На время поездки ее задача была четко обозначена. От нее требовалась лишь одна часть существа — женственность. Она должна была соответствовать ясным требованиям. Поставленная в непростое положение, она достигла потолка своих возможностей. Или, может быть, дна? Как бы то ни было, если бы кто-нибудь день назад сказал, что она будет держать себя в узде ради мужчины, она бы не поверила. Но вынужденная обстоятельствами, она была покорна и послушно делала то, что от нее требовалось. И к полному смятению, она и в этих границах опять обнаружила неожиданную свободу.
Гала любила Максима, потому что чувствовала с ним себя совершенно легко. Ему никогда не было нужно больше, чем то, что у них уже было. В этом смысле они были похожи. Максим смотрел на нее снизу вверх, восхищался ею и старался всегда ей подчиняться. Он отличался от остальных мужчин. Те старались быть в ее глазах значительней, сильней и независимей ее, поэтому она постоянно старалась их перещеголять во всем, чтобы доказать, что это не так. Для них она старалась быть остроумной и интеллигентной, мудрой и до смешного рассеянной, сильной и чувственной одновременно.
Поэтому доктор Понторакс был для нее таким откровением. Ему нужно было от нее только одно. Что было четко обозначено. Внутри этих границ Гала была совершенно свободна. Внутри них она главенствовала над ним. Ей было понятно, как его удовлетворить. Ясность Гале нравилась. Ведь и раньше подобная определенность помогала ей владеть ситуацией.
Когда маленькая Гала вернулась домой из больницы, Ян Вандемберг вернулся к своему амплуа злого насмешника, каким она его знала раньше. Чтобы уверить дочурку, что все осталось по-прежнему, он не проявлял ни капли сострадания и использовал все возможные наказания, чтобы вернуть Галу в ее лучшую форму. Часто он задирал ее еще язвительней, чем до болезни, но в одном он оставил ее в покое. Ни разу Ян не заставлял ее больше выступать как циркачку, декламируя цитаты, даже для своих самых важных гостей. Так он боялся, что его самый любимый ребенок снова соскользнет в пучину слов и утонет в ней.
С того момента эпиграммы Секста Проперция стали не пугающими обязанностями, а привилегиями, которые Гала могла ему дать или отказать. Он старался их заслужить. И она делала ему одолжение в обмен на маленький подарок. И насколько больше он был благодарен теперь за ее несколько слов из Цицерона, с тех пор как она стала их дорого продавать, чем тогда, когда она их просто дарила, чтобы ему угодить.
Максим опережает Галу.
— Я напрасно беспокоился, да?
Он некоторое время наблюдает, как Гала сияет под своими темными очками. Такое впечатление, что с некоторых пор она сидит прямее, говорит уверенней и стала еще более гордой, чем прежде. Словно для этой решительной авантюры ей пришлось преодолеть не больше, чем ему заставить себя надеть черный плащ Сангалло. «Похоже, ей это не только легко далось, — говорит себе Максим, — но даже пошло на пользу».
— Если бы я мог быть уверен, — настаивает Максим, — что ты не поранишься.
— Мне много лет и достаточно соображения, чтобы знать, что может произойти, — заверяет его Гала.
