Гала чувствует укол ревности, но его слова приводят ее в чувство. Это бизнес. Человек купил себе на рынке фунт помидоров. «Только глупец станет размышлять на эту тему», — говорит Гала сама себе, надевает наушники и закрывает глаза.
— Какие у тебя планы на следующую пятницу? — спрашивает Джанни, снимая Галин чемодан с ленты и помещая его в багажное отделение рейсового автобуса, который повезет Галу в Рим.
— Занята, — отвечает она коротко.
— Очень жаль, — Джанни остается на улице и говорит с ней в открытое окошко.
— Каждую неделю я привожу ему женщину. Каждый раз другую. Новую. Ты — первая, кого он попросил прислать снова.
Гала смотрит на Джанни. Похоже, он говорит правду.
— Впервые за все эти годы.
Гала молчит. Она не может вымолвить ни слова. Как только автобус набирает скорость и выезжает на автостраду, она заливается слезами, и супружеская пара, сидящая впереди нее, думает, что она проводила любимого.
Максим расстегивает молнию на чемодане и достает вещи «от кутюр».
— Сицилия? — восклицает он. Бросает платья в угол и рассматривает серьги.
— Ты с ума сошла!
— Ничего не было.
— Еще этого не хватало!
Это ярость отца, нашедшего ребенка, после того как тот на ночь ушел из дома. То он обнимает ее, радуясь, что она вернулась цела и невредима, то трясет ее из стороны в сторону, негодуя, что она нанялась на должность белой рабыни Бахрейна.
Внезапно Максим останавливается и смотрит на Галу. Его поражает какое-то новое выражение у нее на лице. Все годы, что Максим любит ее, он очень редко на нее злился. Это не в его характере. Но несколько раз, когда это случилось, он сразу же сожалел о своей ярости, потому что Гала отбивалась не как от своего отца, как тигрица, а как котенок, которого стащили с коврика. Она запутывалась в своих увертках и софизмах, так что ему ничего не оставалось делать, как ее простить и успокоить. Он безусловно вставал на ее точку зрения и на самом деле начинал верить, что она была права.
Однако на этот раз Гала совершенно спокойна и уверена в том, что делает. Она рассказывает о своей поездке так, словно она просто слетала на спинке у сверчка в «Пиноккио-парк».[167] Она улыбается. Максима раздражает эта ее улыбка. Она всего лишь пила коктейли и качалась на волнах в заливе! Можно было бы порадоваться за нее. Но его смущает эта улыбка. Все побережье скуплено сумасшедшими графинями и беспутными американскими наследниками. Конечно, великолепное приключение. Пожалуйста. Но что не так в ее улыбке? Он не может ее вынести. На все его слова она лишь улыбается; в этом есть что-то высокомерное, словно она узнала какую-то его тайну.
Ночью Максим демонстративно отворачивается от Галы, и они спят спина к спине, но утром вместе завтракают в «Розати»[168] серебряными ложками с фарфоровых тарелок. На Виа Фраттнна они покупают себе новую одежду, сначала Максиму, потом Гале, а в оптике на Корсо оба приобретают темные солнечные очки классического итальянского дизайна. Арендуют «Веспу» и целый день гоняют, как Грегори Пек и Одри Хепберн, вокруг «Большого цирка».[169] Незадолго до закрытия Гала заходит в банк и погашает первую часть долга Максима, перечислив деньги на счет голландского государства. Несколько тысяч лир, что остаются, они тратят на входные билеты и аренду полотенец в старинной мавританской бане, построенной Сальви,[170] спрятавшейся за фасадом фонтана Треви.[171] Там, на горячих мраморных плитах в душном помещении, у обоих возникает ощущение блаженства. Они делают друг другу массаж, благодарные за вновь обретенную свободу. Но как только они ополаскивают один другого прохладной водой из Аква-Верджине, поступающей с гор по акведуку, построенному Агриппой, каждый снова погружается в свои мысли.
Гала испытывает неожиданное удовлетворение оттого, что все лиры, что она вчера заработала, сегодня потрачены, словно сомнения в отношении ее затеи отмокли и неясное тревожное ощущение смыто напрочь. Максим чувствует все возрастающее беспокойство оттого, что они опять бедны, как прежде. Завтра утром он прочитает «Мессаджеро»[172] только после того, как кто-то выбросит газету на улице, а «корнетти-кон-крема»[173] в баре на углу — останутся на витрине.
С остатками мыла и чешуйками кожи в мраморную решетку водослива смывается не только эйфория сегодняшнего дня, но и последние их опасения. По старым трубам они попадают на площадь, где незаметно выливаются в углу монументального фонтана между колоссальной скульптурой морского божества Океана и морским коньком, а потом, омыв скалы, клокочут в бассейне и оседают на дно. Там все растворяется в окружении тонущих монеток, брошенных через плечо группой поющих зальцбургских монахинь, которые после своего концерта йодля в Сан-Игнацио[174] снова хотят вернуться в Вечный город.
