Пульс не нашла, зато подцепила пальцем и вытащила на свет веревочку с явно женскими колечками и сережками. Большей частью без камешков, узкие и широкие, с завитушками и без, ужасно замызганные, можно даже сказать засаленные, они были словно свидетельства загубленных жизней. Вот ей богу, если б эта скотина не была мертва, наверно добила бы. Отпустив печальную связку, я вытерла руки о рубаху мертвеца. И тут мене на глаза попалось ну очень своеобразное колечко. В первую очередь к себе приковывал внимание довольно крупный черный камень. Я никогда не видела черных алмазов, но мне кажется, это был он. Металлические захваты, удерживающие его, закручивались в черную спираль вокруг центрального камня и потом переходили в само кольцо, покрытое… Хм… сначала показалось, что металл покрыт черной эмалью, но взяв в руки тонкий ободок, обнаружила, что это мелкие камешки. Можно сказать пыль, но уложенная так, словно колечко покрыто чешуей. Даже представить страшно какая кропотливая титаническая работа была проделана для создания этого шедевра. Прямо зуд в пальцах от желания примерить такое чудо. Что в принципе странно, так как у меня с колечками отношения не складывались. Обычно доступное скуднообразие четко разделялось на три категории: не нравится, не нравится, как сидит на руке и просто не тот размер. Практически единственное исключение – колечко, которое я подарила Валерке для Ривки. Его я выбирала целенаправленно, и оно очень мило смотрелось на моей руке. Но после Евгения… Видя его на Ривкиной руке, я испытывала какое-то чувство очищения, что ли, и кажется, полностью охладела к кольцам… Но видимо, только «кажется», так как внезапно поняла, что оставить кольцо в связке я просто не смогу. Мне нужно хотя бы его примерить. Просто убедиться, что мне не подходит. Пальцы заскользили по веревочке в поиске узелка и наткнулись на маленький карабинчик. Подцепить ногтем крохотный рычажок и украшения осыпались глухо звякнувшей кучкой, оставив меня наедине с черным великолепием. Оно село на безымянный палец как хрустальная туфелька на ногу Золушки. И самое странное, мне понравилось, как оно сидит на руке… если б не слой грязи, не упоминая уже о такой мелочи как маникюр.
Как говорила бабушка: «Одевать украшения на необработанную руку – себя не уважать», – и, глядя на свои пальцы, я была с ней как никогда согласна. Однако у меня не хватило духу расстаться с кольцом. Глаза отыскали веревочку, лежавшую на груди старика вместе с остатком ювелирной коллекции. Одеть ее себе на шею? Меня аж передернуло от брезгливости. С другой стороны не все части тела такие чувствительные… И кольцо на веревочке украсило мое левое запястье.
Правую же руку солидно утяжелил другой трофей – револьвер. Пожалуй, мне не помешала бы какая-нибудь портупея для ношения этого железного монстра. Я еще раз оглядела лежащее у ног тело, пытаясь понять, где и как он таскал свое оружие, и тут внезапно в голове вдруг взорвалось осознание происходящего.
Я мародерствую.
Я только что искалечила и до смерти напугала человека, и теперь со спокойной совестью занимаюсь мародерством.
По всему телу прошла дрожь и я, сильно покачнувшись, едва не упала на пятую точку. Мелькнула отстраненно циничная мысль, мол, похоже, за «спокойную совесть» переживать не стоит, но она была такой же радостной, как пир во время чумы. В душу, словно помоями плеснуло, перехватило дыхание, и слезы отыскали свой путь к глазам. Нет, это не было сожаление-раскаянье по убиенному. Душу защемила та легкость, с которой мое естество отреагировало на очередное убийство. Еще сегодня, всего полдня назад, меня буквально выворачивало после смертельной схватки с врагом, а сейчас спокойно готова «пройтись» по карманам свеженького труппа.
Что во мне изменилось? Усталость? Пресыщенность приключением? Кувшинчик дрянного вина?..
Ой!..
Слезы как-то мгновенно просохли, убрав ком в горле. Прошедшая по мозгам искра в купе с воспоминанием о выслеживании кучки листьев, подсказали, что опустошение красного кувшинчика совершенно не стоит сбрасывать со счетов.
В принципе до Валеркиных поминок у меня с алкоголем складывались довольно уважительные отношения. Я его не чуралась, но пила понемногу и, как правило, не крепкое. А он со своей стороны слегка раскрепощал, но границы не сносил и позволял остаться может и не совсем в трезвом уме, но уж в твердой памяти точно. А тут и агрессия бешенная… Оправданная, но бешенная. И с памятью не чисто… И… кажется, я упускаю какую-то деталь… воспоминания о схватке, раскручиваясь в обратном порядке, словно кадры кино замелькали перед глазами…
Вот оно!
Голос. Я точно слышала чей-то голос. Знакомый голос. Голос того, кого знала очень близко. Кому доверяла, возможно, сильнее, чем себе самой. Голос человека, которого больше нет. Валеркин голос.
Конец. Шиза пришла.
Мозг вздрогнул и заплакал. Потом вздрогнул еще раз и осознал, что плачет не он.
Ребенок!
Я метнулась к лежащему посреди травы на грязной рваной тряпке полуголому карапузу, громко выражающему свое искреннее возмущение происходящим. Или непроисходящим.
